Монах

Арто Антонен

Что до ее костюма, то он был в буквальном смысле слова непостижим. В нем было что-то от одежды мужчины и священника. Он был собран из разноцветных тканей, расположенных странным, но вполне определенным образом. Невозможно было понять, сколько ей лет: ее лицо несло отпечаток неразгаданной красоты, пришедшей из глубины веков и ныне совершенно забытой.

Внезапно она остановилась и затянула балладу:

БАЛЛАДА ИСТИННОГО ПРЕДСКАЗАТЕЛЯ

Весь перед вами — в истине велик, Жена и муж в один и тот же миг. Ладони открывайте мне скорее: Увидеть лики в зеркале страстей Поможет предсказатель-ворожея. Как рыба рассекает лоно вод, Как

птица отправляется в полет, Чтоб с высоты воззриться на юдоль, — Так через все мои существованья Мне время подсказало свой пароль, Который разрывает мирозданье. Увидит в бесконечности времен Мой дух и прошлого, и будущего знанье. Как в зеркале судьбу читаю вам: С морщинами краса идет вослед годам. Лишь мне дано приметы объяснять Грядущего, и я последую опять По лабиринтам мирозданья. И колдовством оберегаясь, Которое меня хранит, Я к самой сути подбираюсь, Пусть даже Шабаш мне грозит. Без страха я вступаю в круг, Где Маг в отчаянье наводит Блестящей шпаги острие На вихрь, который Духов водит. А змеи, кем он был храним, Проснувшись, кинулись за ним. Я знаю, как вернуть невинность, И как измену наказать, И как нелюбящее сердце Любовным зельем напитать. Спешите все ко мне поближе, Когда я в Зеркале Судьбы Вам открываю все, что вижу. Года промчатся, и в тиши Вы убедитесь — это правда, Предсказанная за гроши. Спешите же ко мне скорее, Вам все расскажет ворожея.

Она пела и кружилась, останавливаясь только чтобы перевести дух.

— Это сумасшедшая? — тихо спросила Антония, разглядывая ее не без некоторой опаски.

— Нет, не сумасшедшая, но одержимая, — с живостью ответила ей тетка. — Они прокляты и обречены на костер, каждое их слово и каждый вздох — это грех.

Цыганка услышала эти слова и направилась прямо к ним. Она трижды на восточный манер поклонилась им обеим. Затем, обращаясь к Антонии, попросила ее показать руку.

Леонелла, закудахтав от раздражения, попыталась увести племянницу, но та высказала такое неудовольствие и так горячо стала ее умолять позволить ей послушать предсказания хорошей судьбы, что, вытащив из кармана монету, тетушка кинула ее цыганке со словами:

— Ну ладно, голубушка, вот тебе обе наши руки, возьмите эти деньги и предъявите нам наши гороскопы.

Сняв перчатку, Леонелла протянула цыганке левую руку. Та удовольствовалась тем, что взглянула на нее, не прикасаясь, затем приняла торжественный вид и начала импровизировать наполовину шутовским, наполовину торжественным тоном следующие стихи:

К тому, кто в могиле одной ногой, Гороскоп поворачивается спиной, Но вашей монеты приятен свет, И я за нее вам даю совет: Мужчины больше не ловят взгляд Тех глаз, которые так косят, Румяна и мушки — на хлам пора, Тщеславие глупое — со двора. Увы, сладострастье — не по годам, Пора о Господе думать вам. Вот то, что будущее сулит Тому, кто у края уже стоит, С другой стороны глядя в этот мир: Пора вам готовить последний пир.

Она закончила и умолкла среди всеобщего взрыва смеха. Леонелла слушала ее, не говоря ни слова, ошеломленная и красная от стыда, но когда та закончила, она разразилась таким жутким визгом, что на лице гадалки появилась презрительная улыбка:

— Это говорят звезды, при чем здесь я, — и она обратилась к Антонии.

Девушка сняла перчатку и протянула ей свою белую руку, которую та приняла с видимым волнением. Неестественная дрожь охватила цыганку. Все присутствующие затаили дыхание, как бы почувствовав важность слов, которые будут сейчас произнесены.

Гораздо более естественным и более человечным

тоном, хотя и с оттенком некоторой торжественности, цыганка начала говорить медленно, как бы роняя каждое слово:

Господь наш Иисус! Ладонь какая тут — Мягка, чиста, нежна. Вы рождены, чтоб счастье подарить, Для парня славного — достойная жена. Но тучи над невинной головой Скопились угрожающей толпой. И эта линия, что прервана бедой, Жестокой угрожает вам судьбой. В отчаянье, в страданьях будет смерть, И вам вдали придется умереть От тех, кто дорог… Но утешьтесь, вдруг Вам даст судьба избегнуть этих мук. Боясь всего, что чисто чересчур, Не верь, беги, когда к тебе взывает Такой, чьей добродетели редут Так тверд, как в этой жизни не бывает, — Тщеславие и похоть там живут.

— Простите мне мои слезы, пожалуйста, и не упрекайте меня. Этот мир не единственный. Смерть, поверьте мне, это только переход, а ваша жизнь еще для вас не начиналась!

Она замолчала, подняла свою палочку словно для того, чтобы толпа, которая ее окружала, расступилась, и ушла величественным и размеренным шагом.

Последовав за ней, толпа отошла от двери Эльвиры.

Леонелла вернулась к себе, кипя от злости и раздражения. Что касается Антонии, понадобилось несколько часов, чтобы это мрачное предсказание изгладилось из ее сердца и памяти.

Глава II

ПАДЕНИЕ

Возможно, если б ты испил хоть раз

Глоток единственный, божественный экстаз,

Что знают те, что любят и любимы,

В раскаяньи и вздохах ты б сказал,

Что ты напрасно время промотал,

Когда любви пройти позволил мимо.

Тассо

Тем временем Амбросио вернулся к себе в келью; сердце его было переполнено непередаваемыми чувствами. Он был почти взволнован собственной благосклонностью, которую он выказал молодым монахам, благословив их перед уходом, и теперь мог целиком отдаться своему настроению. Это была поистине великая радость, ее не омрачала даже тень греха.

— Кто, кроме меня, — говорил он себе, — смог бы вот так сохранять чистоту среди тревог юности, столь многообещающих улыбок мира, потребностей пылкой натуры! Если я не иду навстречу миру, если я живу вдали от него, как истинный отшельник, — то ведь мир-то что ни день зовет меня к себе, он тут, возле меня; мою исповедальню заполняет самая совершенная красота, подлинное очарование Мадрида. И разве я хоть раз, хоть чуть-чуть поддался ему? Ни одна из этих великолепных женщин не привлекала моего внимания чем-нибудь, кроме своей слабости, вызывающей у меня отвращение. Затрепетала ли моя плоть, вздрогнуло ли мое существо от близости одной из этих красавиц? Ни одна из них не нашла дороги к моему сердцу, и если ни одной это не удалось, то только потому, что оно принадлежит Вам, о мой Создатель, Вам одному. Мое сердце неуязвимо! — прошептал он и осенил себя крестом. Но его пыл был слишком подчеркнутым и неестественным, чтобы быть искренним.

— А что если бы среди этих всех женщин нашлась одна, превосходящая их всех, подобная Вам, о прекрасная Мадонна, такая же очаровательная и божественная, как Вы, — произнес он, поднимая глаза к изображению Богоматери, висящему над его головой, — смог бы я ей противостоять?

Сказав так, он умолк и погрузился в восторженное созерцание изображения Мадонны.

Краски картины были восхитительно свежи, от ее лица исходила невысказанная мольба, которая мучительно притягивала к себе. Глядя на нее, монах всякий раз не мог отделаться от странного смятения, как будто проникновенная красота изображения слишком обнаруживала тайну, которой лучше было бы оставаться скрытой.

Его мысли текли в том же направлении, и он заговорил снова:

— Да, если бы лицо какой-нибудь женщины имело те же черты, как бы я избегнул ее? Как бы я избежал искушения? Что, если бы я отдал тридцать лет страданий и умерщвления плоти за одну ее ласку? Безумец, это искушение — в тебе самом, в твоей душе, ты сам его создаешь! Не бывает таких женщин, а если бы и нашлась одна, то это был бы ангел, а не создание рода человеческого. Это — создание твоей души; это всего-навсего твоя душа представляет ее такой прекрасной, такой волнующей. Все это — только воображение. Однако если бы Господь хотел искусить тебя, не мог бы он воспользоваться этим ликом? Если бы вдруг произошло чудо, и как доказательство Его всемогущества эта женщина оказалась бы сейчас здесь, перед тобой?