Монах
Шрифт:
Снова погрузившись в забытье, он очнулся уже перед фургоном, под бурчание Федора:
— Здоров же ты, бугай! Вроде худой, а тяжелый! Ты слышишь меня? Андрей, живой? Ага, глаза открыл! Алена, быстро давай из фургона бутылки с вином, воду давай — там из бочонка налей! Девочку оставь в фургоне, пусть спит… Скорее, скорее давай, пока ты ходишь, он сто раз загнется! Да, вот эту бутыль. Воду принесла? Ну-ка помоги мне — сажаем его, ты держи, а я буду снимать с него кольчугу и все лохмотья! Да не делай такое лицо, мать-перемать! А ты что думала, так просто кикимору забить? Держать! Мать… мать… мать… в дышло! Говорю,
Андрей, когда его сажали, внезапно очнулся и вообразил, что его захватили чеченские боевики и, собираясь над ним глумиться, срывают с него одежду. Он двинул рукой, и державшая его Алена улетела под колеса фургона, навалившегося на него Федора он подмял, вцепился ему в глотку и стал душить, сжимая стальные пальцы в последнем усилии так, что тот мог только хрипеть и закатывать глаза в попытке освободиться от захвата.
Спасло Федора то, что Андрей от напряжения потерял сознание, но и после этого разжать его пальцы стоило большого труда. Федор отдышался, выдал очередную порцию мата и позвал боязливо смотревшую на происходящее Алену:
— Чего встала-то?! Иди сюда, держи! Со спины держи, раз боишься!
— А чего он набросился-то?
— Чего-чего… видишь, не в себе он. Воюет. Кажется ему, что он среди врагов! Давай поддерживай его вот так, я мыть спину буду.
Федор стал лить на спину Андрея воду из бутылки, смывая корку из грязи и запекшейся крови и аккуратно стирая все это намоченной тряпочкой. Вскоре стали видны полученные раны: мускулы были исполосованы так, будто их резали ножом — некоторые разрезы доходили до кости и сквозь них были видны ребра.
После того как грязь и кровь были смыты, из ран снова обильно потекла кровь. Федор схватил бутыль с крепким вином и стал лихорадочно промывать раны, стараясь удалить остатки земли из разверстых разрезов.
Когда бутылка опустела, он послал Алену за новой, приговаривая:
— А ты говорил, вино не нужно было брать! Вот как бы сейчас мы промыли квасом? Ох, Андрюха, Андрюха… не знаю, как ты выживешь! Эй, Алена, тащи сюда мой вещмешок, серый такой, с завязками! Там у меня нитки с иголкой! Да поторопись, а то он кровью истечет… впрочем, он и так истек. Ну давай, давай, что ты глаза вытаращила! Быстро мешок сюда, демон тебя задери! Пошевелишься ты или нет? Из-за тебя ведь мужик помирает, торопись!
Алена принесла мешок, вино, и Федор занялся зашиванием ран. Уже сгустились сумерки, и он, чертыхаясь, пытался рассмотреть, куда воткнуть иглу.
— Алена, разведи костер! Я ничего не вижу! Давай по-быстрому, я не могу оторваться от дела, надо раны стянуть, иначе кровь не остановить, он и так уже бледный как мертвец!
Федор продолжал шить практически уже на ощупь, а Алена побежала собирать валежник и ломать сухие ветки с засохшего дерева на краю болота. Вскоре возле фургона пылал костер, зажженный от кресала Федора, а он все продолжал шить и шить длинные страшные разрезы, нанесенные когтями кикиморы. Андрей все это время был без сознания, что уберегло его от страшной боли во время обработки ран и после, при зашивании.
Часа через полтора после начала обработки ран все было закончено. Федор вздохнул, отложил иглу, нитки, устало вытянул руки, положив их на колени, и расслабился на чурбаке, рядом
Солдат посмотрел на Андрея, и у него защипало глаза — после сорока лет трудно найти друга, практически невозможно — груз жизненного опыта, груз предательств и людской неблагодарности давит на душу, обжигает ее, и человек уже не может принять в нее кого-то другого.
Много ли людей после сорока или пятидесяти лет могут похвастаться, что у них есть друзья? Приятели — да. Знакомые, собутыльники — да. Но человек, который может отдать за тебя жизнь, который не побежит, спасая свою, и встретит с тобой плечом к плечу любую опасность, — есть такие? Если есть — вы счастливые люди.
Федор беззвучно плакал, глядя на умирающего, поняв в одночасье, как дорог ему этот человек, столь странно и неожиданно ворвавшийся в его скучную пьяную жизнь.
Он наклонился к Андрею и положил руку ему на шею — пульс бился неровно, как будто сердце не справлялось со своей задачей или ему не хватало той жизненно важной жидкости, которую оно должно было протолкнуть к органам этого тела.
— Он живой? — раздался сзади женский голос.
Федор с ненавистью обернулся, гневно скривив губы и желая сказать что-то гадкое, резкое, злое, но опомнился — ну при чем она? Так сложилась жизнь… Она всего лишь спасала свою дочь и была готова погибнуть, пойти в пещеру и биться насмерть с чудовищем — можно ли ее винить в том, что случилось? Андрей, как настоящий мужчина, встал на защиту невинного существа, это его, мужское дело, и она совсем ни при чем. Он таков, каков он есть, и другим ему не быть. Может быть, за то Федор его и уважал. Уважал? Уважает!
Он рассердился на себя за эти мысли — старый дурак! Он жив, а пока жив — есть надежда! Он сильный, очень тренированный, очень крепкий мужик, видавший виды, вполне возможно, что выживет! Ведь чудеса случаются — например, то чудо, из-за которого он попал в этот мир. Ведь зачем-то это было сделано Провидением? Или Богом — как хочешь это назови!
Федор успокоился и, откашлявшись, хриплым голосом сказал:
— Принеси мне вина, слабого, вот в тех глиняных бутылках, только это… разбавь его водой — две части воды, часть вина. В глотке пересохло, еле языком шевелю.
Алена ушла в фургон, а Федор сел у костра и снова расслабился и стал размышлять: «И правда ведь странно — этот парень из разряда таких, которых убить совсем не просто, у них, как у кошек, девять жизней! Сколько раз он уже мог погибнуть — и ничего, живет! А не успокаиваю ли я сам себя? Ну и успокаиваю! Что еще остается делать? Иначе хоть вешайся… Если… Нет, он выживет! Когда он встанет на ноги, красавцем ему уже не быть — она порвала ему лицо от волос до самого подбородка, будто серпом полоснула, как это еще глаз уцелел! Шрам будет как молния, через всю левую сторону — хоть бы уж не перекосило лицо… да вроде основная часть мышц цела, не должно бы. Хорошо хоть, что я не волынил на курсах первой помощи в солдатской учебке, умею с ранами обращаться — сколько раз это спасало жизнь и мне, и моим приятелям… Когда капралу Вейводе копье бок распороло — если бы не я, он бы истек кровью или умер от заражения…»