Монстр
Шрифт:
Он взял одну, отнес кассиру, заплатил и пошел обратно к телефонной кабине.
Плотно закрыв дверь, Джек положил на полочку мелочь и спячечвдый коробок т набрал "О".
– Прошу номер абонента.
– Оператор, Форт Лодердейл, Флорида, - он назвал номер абонента и номер татесофона в кабине. Когда оператор сообщила, что первые три минуты обойдутся в доллар девяносто центов, он кинул в щель восемь четвертаков, морщась каждый раз, как в ухе раздавался гудок.
Потом Джек, чье уединение нарушало лишь отдаленное пощелкивание и лепет устанавливающейся связи, извлек из коробочки зеленый
Снова завинтив флакон, Джек сунул его в карман. Трубку на другом конце провода сняли после первого же гудка.
– Курорт "Серф-Сэнд", чем можем помочь?
– спросил веселый женский голос.
– Я хотел бы поговорить с управляющим... пожалуйста.
– Вы имеете в виду мистера Трента или...
– Я говорю о мистере Уллмане.
– По-моему, мистер Уллман занят, но, если хотите, я посмотрю...
– Хочу. Скажите ему, что звонит Джек Торранс из Колорадо.
– Минутку, пожалуйста.
Она не повесила трубку.
На Джека вновь нахлынула волна отвращения к этому дешевому хрену, задаваке Уллману. Взяв с полочки таблетку экседрина, он недолго разглядывал её, потом сунул в рот и медленно, с удовольствием, стал жевать. Вкус вернул воспоминания, от удовольствия, мешающегося с горечью, в рот брызнула слюна. Вкус горький, сушащий, но непреодолимо подчиняющий себе. Скривившись, Джек глотнул. Привычка жевать аспирин появилась у него в те дни, когда он пил; бросив пить, он начисто позабыл её. Но когда голова просто раскалывается с похмелья или как у него сейчас, - кажется, если разжуешь таблетки, они подействуют быстрее. Он где-то вычитал, что разжевывание аспирина может превратиться в дурную привычку, от которой трудно избавиться. Кстати, где он это прочел? Хмурясь, Джек попытался вспомнить. И тут раздался гояос Уллмана.
– Торранс, что случилось?
– Ничего, - сказал он.
– С котлом все в порядке и я ещё даже не вознамерился убить жену. Это я приберегу на после праздников, когда станет скучно.
– Весьма забавно. Зачем вы звоните? Я занятый...
– Занятый человек, конечно. Я понимаю. Я звоню по поводу кой-чего, о чем вы умолчали, излагая мне великое славное прошлое "Оверлука". Например, по поводу того, как Горас Дер вент продал его кучке лас-вегасских шустряков, а те провели отель через столько подставных корпораций, что даже ИРС не знало, кто же владелец. Как они дождались подходящего момента и превратили его в место развлечений шишек из мафии, и как в 66-м отель пришлось закрыть, когда один мафиозо немножечко умер. Вместе со своими телохранителями, которые стояли снаружи у двери президентского люкса. Да, президентский люкс "Оверлука" - великое место: Уилсон, Гардинг, Никсон и Вито Мясник, так?
На другом конце линии воцарилась изумленная тишина, потом Уллман спокойно сказал:
– Не понимаю, какое отношение это может иметь к вашей работе, мистер Торранс. Это...
– Хотя самое интересное началось после того, как застрелили Дженелли, как по-вашему? Еще парочка поспешных перемещений - вот он есть, а во г
– Ваши три минуты закончились, - сказала оператор.
– Пошел сигнал.
– Дорогой мой мистер Торранс, все это - достояние гласности... и очень старая иетория.
– Я об этом не знал ничего, - сказал Джек.
– Сомневаюсь, чтобы, кроме меня, об этом знали ещё многие. Не исключено, что история с убийством Дженелли памятна, но сомнительно, чтобы кто-то сопоставил все поразительные и странные смены "Оверлуком" владельцев с сорок пятого года. Создается впечатление, что у руля всегда оказывается Дервент или люди, имеющие к нему отношение. Чем там заправляла Сильвия Хантер в 67 и 68 году, мистер Уллман? Борделем, ведь так?
– ТОРРАНС!
– шокированный тон Уллмана прошел две тысячи миль сквозь потрескивания во всей полноте.
Улыбаясь, Джек закинул в рот ещё одну таблетку экседрина и разжевал её.
– Она продала отель после того, как довольно известный американский сенатор умер там от сердечного приступа. По слухам, его нашли в чем мать родила, если не считать черных нейлоновых чулок, пояса с резинками и пары туфель на высоком каблуке. Кстати говоря, лакированных.
– Злобная, отвратительная ложь!
– выкрикнул Уллман.
– Да ну?
– спросил Джек. Ему становилсь лучше. Головная боль отступала. Он взял последнюю таблетку и сжевал, наслаждаясь горьковатым вкусом раздробленного во рту в порошок экседрина.
– Это был крайне несчастный случай, - сказал Уллман.
Короче, Торранс, в чем дело? Если вы намерены написать какую-нибудь мерзкую, грязную статейку... если это гнусная, дурацкая мысль шантажировать...
– Ничего подобного, - сказал Джек.
– Я позвонил, поскольку мне кажется, вы вели со мной нечестную игру. И потому, что...
– Нечестную игру?
– возопил Уллман.
– Господи, вы что же думали, я вывалю здоровенную кучу грязного белья гостиничному сторожу? Бог ты мой, кем вы себя мните? И, кстати, вас-то эти старые россказни с какого бока касаются? Вы что думаете, у нас по коридорам западного крыла взад-вперед маршируют призраки, завернутые в простыни и вопящие:
"О горе!?"
– Нет, что тут есть призраки, я не думаю. Но прежде, чем взять меня на работу, вы здорово покопались в моих личных делах. Вы устроили мне допрос могу ли я позаботиться о вашем отеле, - вы отчитали меня, как будто я написавший в раздевалке малыш, а вы - учитель. Вы поставили меня в неловкое положение.
– Просто не верится, что за дерзость, что за нахальство, будь оно трижды проклято, - сказал Уллман. Судя по голосу, он задыхался.
– Как бы я хотел выкинуть вас с работы. Да, наверное, так я и сделаю.
– Думаю, Эл Шокли будет возражать. Энергично возражать.
– А я думаю, мистер Торранс, в итоге вы переоцениваете обязательства мистера Шокли перед вами.
На мгновение головная боль вернулась к Джеку во всей пульсирующей красе и он прикрыл глаза. Словно издалека донесся его собственный голос, спрашивающий: