Монумент
Шрифт:
– А голубой?
– Сапфир, – отозвался геолог. – Хотя… погоди-ка. Слишком уж он темный. Возможно, алмаз. Камни похожего оттенка иногда привозят из Гоави.
– Это не алмаз.
– Откуда такая уверенность?
– Поднеси его к пламени свечи, – предложил Кальден, – и ответь: хоть один алмаз в мире так выглядит?
Геолог приблизил диск к нише, в которой горела свеча. Со своего места Баллас едва мог рассмотреть, что происходит с камнем, но увиденного хватило, чтобы поразить его до глубины души. Поток синего света ударил вверх, озаряя лицо геолога. Свет был ярок;
– Кальден, – прошептал он, – я никогда не видел ничего подобного…
– Чудо?
– Такая чистота… Такая игра света… Он не просто переливается, он… Он… – Казалось, геолог не может подобрать слов. – Эти вспышки – словно искры в огне… Или солнечные блики на воде. Тот ученый – который завещал тебе коллекцию, – где он взял эту вещь?
– Не знаю. Он много путешествовал и по Друину, и за его пределами. Я просмотрел все основные труды. «Каталог даров земли» Банна, «Минералис универсалис» Таркана. Никто не упоминает о подобном камне. Возможно…
– …он уникален, – докончил геолог. Кальден кивнул.
– Не исключено, что он и впрямь единственный в своем роде. – Геолог с вожделением смотрел на загадочный камень.
– Если хочешь изучить его получше, – в голосе Кальдена проскользнула нотка сомнения, – я одолжу тебе эту вещицу. Только обещай мне, что с ней ничего не случится.
Геолог опустил диск. Пламя свечи больше не падало на камень, и синий свет погас.
– Я не могу тебе этого обещать, – тихо ответил он.
– Думаешь, церковники отберут?
– Такое не исключено, Кальден. Сам диск довольно примитивен. Он напоминает предметы эпохи, предшествующей Воссоединению. Церковь может счесть вещь культовым предметом того времени… И заявить, что ей место в сокровищнице, да и мои студенты – они больше интересуются выпивкой и девушками, чем наукой. Такие раритеты недешевы. Из нашего хранилища постоянно воруют. Подобная вещица – огромное искушение. Лучше не выставлять ее на обозрение всяческих… сорок. Я пойду, Кальден. У меня сегодня еще лекция по катарианским изумрудам. Сами по себе они очень красивы, хотя в сравнении с этим камнем, конечно, – не более чем куски угля. Удачи тебе, дружище. – И, распрощавшись, геолог направился к выходу.
Баллас на цыпочках поднялся по лестнице и притаился за дверью.
В скором времени Баллас вернулся в дом священника. В кухне горел огонь. Здесь было тепло и уютно – не то что на улице. Отец Бретриен склонился над очагом, поправляя дрова.
– Вы встречались с Кальденом? – спросил он?
– Угу, – отозвался Баллас. Это была чистая правда.
– Он вам обрадовался? Знаете, в какой-то мере вы уязвили его самомнение. Он ведь был уверен, что вы не выживете. Вместе с тем, полагаю, ему стоит гордиться. Ведь именно его стараниями…
– Мы не разговаривали. Я просто отдал деньги и ушел.
И снова – чистая правда. Как только геолог ушел, Баллас спустился в подвал и передал Кальдену монеты. Старый смотритель и впрямь был настроен поговорить, но Баллас поспешил откланяться.
Бретриен, кажется, намеревался сказать что-то еще, однако
Он вспоминал изумление геолога и его разговор со старым смотрителем.
– А кто я такой, – пробормотал Баллас, – как не та самая сорока? Наслаждайся своей игрушкой, Кальден, покуда она у тебя есть. Скоро не будет…
Глава третья
В западных холмах Бандерина дубильщик услышал зов бога-творца. Пыльными дорогами, в дождь, холод и зной бродил Пилигрим. И в пути он постиг все добродетели и все пороки…
Мало-помалу Баллас выздоравливал. Синяки выцвели, кожа утратила мертвенный сероватый оттенок, порезы затянулись, оставив по себе тонкие розовые шрамы. Сломанные ребра – хотя еще ныли – больше не взрывались невыносимой жгучей болью в ответ на каждое прикосновение.
Дни тянулись серой монотонной чередой. Ежедневно священник давал Балласу два пенни – на мясо. Иногда эти деньги и впрямь попадали в руки мясников – случалось, Баллас покупал всяческие вкусные вещи. Приправленные острыми травами свиные котлеты, оленьи колбаски, жаренные в меду утиные грудки. Однажды даже побаловал себя крыльями жаворонка, жаль только порция была очень маленькой – на один зуб. За все годы бродяжничества Баллас не едал ничего подобного и теперь наверстывал упущенное.
В другие дни он тратил деньги на выпивку. С раннего утра Баллас поселялся в кабаке и целый день заливал в себя эль и вино. Проголодавшись, шел на рынок и крал еду. Мясо на рынке не было таким изысканным, как в мясных лавках – здесь не продавали крылышек жаворонка или утиных грудок, – однако его хватало, чтобы набить живот. Все кражи Баллас совершал с большой осторожностью и никогда не приходил дважды к одному и тому же прилавку.
К вечеру он возвращался в спальню и заливал в желудок виски. Бретриен почти не беспокоил его – видимо, смирился с нелюдимостью своего подопечного. И даже если видел, что гость пьян, не говорил ничего. Очевидно, священник полагал, что Баллас сам себе хозяин, и не собирался его перевоспитывать. Такое отношение вполне устраивало Балласа.
Сам он не переставал размышлять о металлическом диске вправленных в него камнях. Эти мысли внушали оптимизм и помогали выздоровлению. Спустя две недели Баллас решил, что настало время покинуть дом священника…
Тот день начался так же, как и все предыдущие.
Баллас проснулся около полудня. Взяв у священника положенные на сегодня «мясные» деньги, он засел в кабаке и залил в себя порцию спиртного. На рынке украл кусок бифштекса, съел его, а на обратном пути к кабаку – воистину в тот день Госпожа Удача благоволила к нему – нашел на земле потерянный кошелек. Денег хватило на бутылку недурственного виски. Едва солнце склонилось к закату и начало подмораживать, Баллас вернулся домой и отправился в свою спальню.