Море Дирака
Шрифт:
— Чем вы думаете заняться после университета? — спросил Криш, стирая пальцем туман с кружки.
— Боюсь, что мои возможности весьма ограничены. Поеду преподавать куда-нибудь в Видземе.
— Ах, Видземе! Грустное ситцевое озеро. Костры на Ивана Купалу. Девушки, прыгающие через огонь… А что, если вам остаться при университете?
— К сожалению, это невозможно.
— Почему?
— У меня нет никаких связей. Да и способностями я не блистаю. Мои успехи в науках весьма скромные.
— Ну, не скажите, комильтон. Просто наука требует полной
— Я пишу так немного. Мне удалось опубликовать лишь два рассказа и несколько небольших эссе. Очень трудно передать все, что испытываешь… Точно грозовое, раздираемое молниями облако уронит вдруг скупую холодную каплю и растает в небе!
— Но и капля способна вместить в себя целый мир. Все отражается в ней и солнце, и дюны, и пестрая толпа на пляже. Нужно лишь сохранить это отражение… Представьте себе некий волшебный сосуд, в котором можно хранить отраженные каплями картины! Мы возьмем каплю с севера и каплю с юга, мутную слезинку, и ртутный шарик термометра, и росинку с цветочного лепестка…
— Вы хотите спрятать многоликий мир в бутылку, как джинна из арабских сказок?
— Я хочу помочь вам остаться в университете.
Я задохнулся и не мог произнести ни слова. Криш смотрел на меня не отрываясь. И даже отблески люстр не дрожали в глубине его зрачков.
— Я не шучу. Вы нужны нам, Виллис, нужны мне.
— Кому это… вам? — Я спросил его тихо и трудно, стараясь унять непонятную внутреннюю дрожь.
— Вы клубок обнаженных нервов, Виллис. Природа наделила вас горьким счастьем остро воспринимать мир. Вам доступны такие взлеты восторженности и такие колодцы отчаяния, о которых мы лишь слабо догадываемся, читая Эдгара По, Вилье де Лиль-Адана или д'Оревильи. Я не шучу. Вы могли бы стать большим писателем и умереть от стужи и голода. Но я совсем не то говорю… Эдгар По тоже носил тучу, ронявшую бесценные капли. Эти капли остались на страницах его книг, а туча исчезла вместе с ним. А что, если бы кто-нибудь попытался сохранить эту тучу навечно? Вы понимаете меня? Навечно!
— Вечны лишь боги.
— Но вы мне сами сказали, что небожители говорят с нами уравнениями высших порядков! Отчего бы не попытаться?
— Речь идет о каком-то исследовании?
— Да.
— Но я не такой уж сильный математик.
— Зато вы художник с драгоценной тучей в груди.
— Таких, наверное, тоже немало.
— Но в сочетании с математическим образованием и аналитическим складом ума — это редкость.
— Отнюдь…
— Но других я не знаю, а с вами имею честь состоять в одной корпорации.
— Вы сузили круг до точки.
— И эта точка — вы. Так вы согласны?
— Еще бы! Хотя я ничего не понимаю.
— Тогда спрашивайте.
— Боюсь. Все может рассеяться, как дым.
— Банальное сравнение. Все может осесть и сублимироваться, как пена в этой кружке. Вам придется насильственно избегать банальностей. Только тогда что-нибудь может выйти. Без напряжения нам не достичь цели. Вы понимаете, о каком напряжении я говорю?
— Каждый художник ставит себе эти цели, но никогда их не достигает.
— Потому что он делает это ради своей поэмы, скульптуры, сонаты. Вы же будете делать это ради совершенно идеальной цели, которую никто еще не смог отлить в законченные формы. Понимаете?
— Нет.
— Вы будете напрягать свои нервы и мозг ради самого напряжения.
— Но зачем?!
— Чтоб вдохнуть душу в мертвый мрамор. Знаете миф о Пигмалионе и Галатее?
— Галатея — это ваш волшебный сосуд?
— Да. А сверкающая капля — это чудовищное напряжение вашего мозга.
— Что ж, в идеале задача понятна. Но ведь это сказка, сверкающая эфемерида.
— Вы бы могли поехать со мной завтра на взморье?
— Конечно.
— Тогда я заеду за вами утром, часов в одиннадцать.
Он резко встал. Положил на столик монету в два дата и, ловко лавируя между танцующими, исчез в темном провале винтовой лестницы. Я бросился вслед. Пробежал мимо гардероба и выскочил на улицу. Она была пуста. Извозчичья пролетка глухо и мерно пророкотала по мостовой…
С моря надвигалась гроза. Солнечный свет неистово слепил. Он казался тяжелым и грозным. Веки сами собой закрывались. Вокруг было слишком много белого: виллы, песок, полотенца, чайки и нестерпимо яркие точки, лениво вспыхивающие на оцепеневшей воде.
Криш быстро разделся. Небрежно бросил одежду на песок и побежал к воде. Он и словом не обмолвился о цели нашего приезда. Все время шутил, рассказывал забавные анекдоты. Мне начинало казаться, что он вообще забыл о вчерашнем разговоре. Что ж, пусть так!..
Я тоже разделся и лег на спину. Небо надо мной синело далекое и чистое. А горизонт застилала зловещая асфальтовая завеса грозы. Чайки кричали тревожно, и над самой землей проносились ласточки, и морские блохи прыгали по песку. Гроза приближалась, и никто не мог отвратить ее. Так и война. Конечно, Криш назвал бы сравнение банальным. Но я еще не научился оживлять Галатей и думал, как все. Это на бумаге сравнение войны с грозой выглядит банально. А в жизни… Впрочем, в жизни все гораздо сложней. Грозы часто бывают благодатными, войны — никогда.
Дыхание войны чувствуется издали. Албания, Абиссиния, Испания, Китай… Это так далеко и так близко. Но небо еще синей на грозовом фоне. И тишина ощутимей в раскатах грома. У нас тишина. Она пахнет лавандой и хвоей, нагретым песком, гниющими водорослями.
На лицо легла тень. Я лениво повернул голову и увидел начищенные до блеска сапоги. В них дрожало море и пестрые купальные костюмы. Сапоги тоже могут по-своему отражать мир. Не только капли. Я поднял голову. Возле меня стоял офицер в нарядном айзсарговском мундире. Щурясь из-под руки, он смотрел на море. Колючее солнце срывалось с его ордена «Трех звезд». Орден тоже по-своему отражал мир.