Море
Шрифт:
— Тогда доставай свой револьвер…
— Ну, спешить с этим пока нет нужды. Итак, прощай фасолевый суп.
Дойдя до угла, Тибор еще раз обернулся. А вдруг он ошибся и разбомбили только соседний дом. Но тут же безнадежно махнул рукой.
— Пусто. Даже лошади убитой нет. А у меня живот подводит.
До самого вечера играли в «шнапсли».
Правда, недоставало бубнового туза, его заменили картонкой, и раздатчик должен был сдавать карты с закрытыми глазами. Наконец Тибор посоветовал лечь в постель, по крайней мере меньше ощущается голод.
Вечером неожиданно нагрянул Пишта Ач. Он принес мешочек сушеных овощей и с полтора килограмма печенки.
— Овощи получил, печенка тоже очень полезна.
— Одним словом, конская печень, — сказала тетушка Андраш.
— Все
— Знаю, сынок, лошадь самое чистое животное, но я насытилась обрезками конины, когда мой покойный муж ходил без работы. Вспомнить страшно, пятьсот граммов обрезков на ужин целой семье.
— Отнести назад? — угрюмо спросил Ач.
— Что ты, что ты!.. Ты принес ее как раз кстати, спасибо, родненький.
— А это вам прислала Кати.
— Кати?
Тетушка Андраш обняла, поцеловала своего будущего зятя. Она до того обрадовалась весточке от Кати, что даже не посмотрела на подарок. Между тем подарок был не пустяковый — целый стакан растительного масла.
— Ты был у нее?
— Разумеется. Она чувствует себя хорошо. Просила передать, что к новому году закончится война, она вернется домой, и мы как следует выпьем. Надеюсь, к тому времени и воду пустят.
— Ой, дорогой ты мой!
Из кухни доносился запах керосина, масла и жареной печенки. Иштван Ач, Тибор Кеменеш и Тамаш Перц в предвкушении вкусного ужина молча сидели вокруг стола и шевелили ноздрями.
— Есть какие-нибудь новости, Пишта?
— Есть, Тамаш. Сначала для тебя отдельно. Через два-три дня получишь адрес.
— Через два-три дня? Не шути. Ведь к тому времени кончится война.
— Хватит ее еще и для тебя. К сожалению, ситуация очень тяжелая. Немцы сделали все, чтобы погубить Будапешт. Мосты заминированы. Вокруг города создаются укрепления.
— Пештскую сторону оборонять нельзя.
— Буду тоже… Они обречены и тем не менее продолжают бесчинствовать. Им все равно погибать, так лучше погибнуть вместе с нами.
Тибор встал, подошел к окну и нервно застучал пальцами по деревянной раме. Нижние стекла были выбиты. В комнате царила такая темнота, что читать можно было только при свечах.
Ач был хмур. Он знал и любил Тибора со времени гимназии. Дружба их началась с того момента, как они вдвоем сломали компас. Как-то во втором классе их обоих назначили дежурными на уроке естествознания. Перед уроком, видя открытую дверь, они проникли в кабинет физики и начали забавляться всякими хитрыми приборами, весами, блоками, маятниками. На длинном зеленом столе лежал компас. Это был замечательный компас; как его ни повернешь бывало, он неизменно указывал стрелкой на скелет, стоявший в углу. По мнению Ача, стрелка поворачивалась на юг, по мнению Тибора — на север. «Покажи». — «Ты покажи». — «Дай сюда». — И остатки компаса уже на полу. Пишта Ач побледнел как полотно. Сколько стоит такой компас? Сто пенге? Тысячу? Ач жил у матери, хилой, больной женщины, которая пять лет назад похоронила умершего от туберкулеза мужа, а потом стала добывать хлеб, работая вышивальщицей. Перед глазами мальчика все потемнело. Всему конец — и стипендии и освобождению от платы за обучение, и гимназии. Может быть, даже мебель заберут, чтоб возместить стоимость компаса… И он, не помня себя, вышел из кабинета. Остатки компаса вдвоем затолкали под стол, принесли в класс из кабинета естествознания заспиртованных ящериц, затем он сел за парту и, как сквозь сон, слушал рассказ учителя о безобидных ящерицах и грозных гадюках. На следующий день Пишта не пошел в школу, его лихорадило, температура поднялась до сорока градусов, он дрожал, бредил. Врач качал головой: «Надо ждать… что будет, тиф или менингит». В полдень пришел Тибор Кеменеш, принес ему в подарок «Таинственный остров» и шепотом сообщил, что все улажено, он уже говорил с господином преподавателем Чонтошем и взял на себя всю вину. И даже расплатился своими карманными деньгами. Тиф через полчаса прошел. Но с этого момента Иштван Ач всегда чувствовал себя должником. Он преклонялся перед Тибором, который во всем разбирался, занимался спортом, рисовал, знал немецкий, английский, итальянский языки, еще учеником четвертого класса написал в научном кружке
Тибор отошел от окна, засунул руку в карман и вынул лист бумаги.
— Ах, да. Изволь, Пишта, я слушал радио.
— ( Спасибо.
— И сегодня слушать? Может быть, удастся поймать радиостанцию Кошута.
— Было бы очень неплохо.
— Слушаюсь, полковник.
Ач взял листок и улыбнулся.
— Хотя ты не выносишь дисциплины…
— Внешне нет. Но, если за что-нибудь берусь, обязательно сделаю. Просто из спортивного интереса.
— Ты даже не спрашиваешь, зачем мне нужны эти сообщения.
— А зачем спрашивать?
— Полноте, — вмешался Тамаш. — Все равно ни до чего не договоритесь.
Ач принялся читать сообщения. Оперативная сводка: началось окружение столицы, партизанские бои в Нижних Татрах, рабочие Чепеля отказались выполнять приказ нацистов об эвакуации, в Дебрецене заседает парламент…
Ач, сверкая глазами, передал листок Тамашу.
— Почитай и ты… что же касается нашего друга Тибора, он тоже понимает, что мы правы, только не хочет в этом сознаться.
Тибор, уйдя с головой в свою работу, не ответил. Он снял ботинки и старался так натянуть пятку носка, чтоб не была видна дырка. Он по-прежнему неустанно заботился о своей внешности. Наконец ему удалось надеть ботинок, и он дружелюбно заулыбался Ачу.
— Проповедуй, проповедуй, доктор, ты мне не мешаешь.
Ач протер очки.
— Прошлый раз мы уже договорились, что человек может быть либо материалистом, либо идеалистом. Третьего пути нет.
— Ага.
— Ты согласился, что диалектическое мышление единственно правильнее. Верно?
— Верно.
— Признал также, что нельзя мыслить без органа мышления, то есть без материи.
— Признаю и сейчас, — любезно подтвердил Тибор, — но, оставаясь на позициях материализма, мне больше хотелось бы знать, сварилась ли печенка.
— Через пять минут, — послышался из кухни голос тетушки Андраш.
— Меня, между прочим, интересует не философская сторона дела, — сказал Тибор.
— Знаю, а конская печенка.
— Нет, я сейчас говорю совершенно серьезно, Пишта. Предположим, что вы правы, более того: я верю в вашу справедливость, что у графов необходимо отобрать землю и распределить ее среди крестьян и никто не должен жить за счет эксплуатации тысяч рабочих, но…
— Но?
Тибор замолчал, пожал плечами.
— Но вы не сможете это осуществить практически.
— Ты о чем?
— А о том, что для этого необходимы не люди, а ангелы.
Тамаш сидел в углу дивана и, теряя терпение, проговорил:
— Мне кажется, вы совершенно напрасно спорите. Сейчас вопрос не в том, что представляет собой диалектика и что надо делать с фабрикантами. Идет война, нацисты грабят город, заминировали мосты, устанавливают пулеметы на крышах домов и складывают боеприпасы в школах. Сейчас существует только один вопрос: как нам выпроводить отсюда немецкого шурина и покончить с войной, установить связь с силами сопротивления, а остальное успеется после войны.