Море
Шрифт:
«Я всегда полагался на твою расторопность и практичность, дорогая. Но сейчас умоляю больше не рисковать. Садись на первую попавшуюся машину и поезжай следом за мной в Шопрон. Брось к черту шляпы, сейчас не до них». Госпожа Галфаи показала письмо своей подруге Амалии и гордо засмеялась. Он опасается за нее! Вздумал советовать, чтобы она бросила это золотое дно! Она, конечно, поедет, но поедет, когда сочтет нужным, с полной шляпой золота!
В шляпном салоне не прекращалась работа ни днем, ни ночью. И хотя в момент, когда в дом попали две мины, потолок примерочного зала обвалился, огромное венецианское зеркало, журналы мод, мебель погибли и телефон с тех пор безмолвствовал, тем не менее от заказчиков не
Из прежнего, выходившего во двор, темного и сырого помещения мастерская перебралась в настоящий подвал. Сначала под нее заняли опустевший дровяной склад. Сюда перенесли швейные машины, болванки, утюги, ценные колпаки, меха, материю, Шелк и гнули спины с раннего утра до полуночи при желтом свете стосвечовой лампочки. В крошечной каморке восемь девушек влажными от сырости руками, корчась от боли в пояснице, шили красные, синие, розовые тюрбаны. Они не успевали выполнять даже четвертой доли заказов. В середине ноября госпожа Галфаи решила расширить свое предприятие. Она дала начальнику ПВО и дворнику по пять тысяч пенге и за это получила в свое распоряжение весь дровяной подвал под фронтоном огромного дома, выходящим на улицу Шандора Петефи. Это, правда, означало, что дрова сорока семей надо было перенести в конец подвального коридора. К счастью госпожи Галфаи, топлива оказалось очень мало: часть семей — одни по собственной воле, другие по воле нацистов — скиталась где-то в Задунайском краю или в Германии.
Госпожа Галфаи, расширив свое предприятие, дюжинами принимала модисток. На единственное объявление сразу явилось не менее семидесяти молоденьких девушек и пожилых женщин. Они предъявляли уйму документов, метрические выписки, дорожные удостоверения, свидетельства о прописке, справки с места жительства, рассказывали путаные истории о бегстве из Трансильвании, о родственниках, у которых якобы собирались погостить, но не застали их дома, о воздушных налетах, о том, будто они опоздали на поезд, потеряли чемоданы и не смогли уехать. И, что удивительно, все они за гроши соглашались на любую работу, все готовы были отказаться от жалованья, только бы остаться здесь и получить тарелку горячей пищи.
— Смотри, это все еврейки… Ты когда-нибудь с ними влипнешь, — предупреждала госпожу Галфаи ее подруга, сорокапятилетняя старая дева Амалия, которой по фигуре можно было дать двадцать лет, а по морщинам на шее и все шестьдесят.
Амалия, между прочим, не интересовалась политикой и ненавидела войну исключительно из-за того, что у парикмахеров не стало перекиси водорода и хны, а ее пышные соломенно-желтые волосы успели отрасти на целых два пальца и были у корней совершенно седые.
— Ну и пусть, какое мне до этого дело, — отвечала госпожа Галфаи. — Работают хорошо, а остальное меня не касается. — После непродолжительного раздумья она добавляла: — Теперь столько кругом преступлений… не мешает иногда подумывать и о спасителе, о милости божьей…
В какой мере молодые беженки могли помочь хозяйке шляпного салона очиститься от земных грехов, не известно. Зато известно, что они помогли ей преуспеть в этом мире. Пятого ноября тысяча девятьсот сорок четвертого года госпожа Галфаи записала в своем зелененьком блокноте под графой «Состояние» тридцать четыре тысячи пенге наличными
В конце подвала лежали рядами соломенные матрацы. На них спали девушки, которые «не решались ходить домой из-за бомбежек». Как бы рано госпожа Галфаи ни приходила в мастерскую, эти работницы уже были за швейной машиной или у гладильной доски; они безупречно трудились до поздней ночи. Кому-то из них пришла в голову идея изготовлять, кроме шляп, непромокаемые дорожные саквояжи. Госпожа Галфаи показала своим заказчицам готовые образцы: клеенчатые и брезентовые сумки на молниях с потайными внутренними карманами. В первую же неделю она продала восемьдесят штук, и в ее кассете сумма возросла до двухсот тысяч.
У госпожи Галфаи разгорелись глаза. Она навестила одного из лучших друзей своего мужа, нилашистского генерал-губернатора Карчи Мохаупта, и с его помощью добилась того, что ее шляпный салон был объявлен военным предприятием. Разумеется, отдельного военпреда не назначили, но салон присоединили к мастерской по изготовлению медицинского инвентаря и хлебозаводу. Девушки получили военные удостоверения с фотокарточками, каждую неделю для них отпускали два литра растительного масла, два килограмма кукурузной муки и четыре килограмма бобов. Этим кормилась вся компания. Теперь госпоже Галфаи продовольствие не стоило ни гроша.
Сначала знатным заказчицам шляпы доставляли девушки. Но с тех пор, как мина разнесла на куски пятнадцатилетнюю Терку и вместе с ней погибла меховая шапка стоимостью в тысячу двести пенге, госпожа Галфаи заявила, что впредь шляпы будут выдаваться только в салоне после уплаты денег. Пусть тогда падают бомбы, пусть погибает от пуль заказчик, ей до этого нет никакого дела.
Кати Андраш как-то сказала, что могла бы пригласить еще одну девушку. Зовут ее Агнеш Чаплар, она бежала из Секейудвархея. Прекрасная модистка.
— Одним словом, еврейка? — спросила госпожа Галфаи.
— Да что вы, госпожа, вовсе нет. Это моя подруга детства.
— Впрочем, мне безразлично, пусть она будет хоть магометанка. Если умеет хорошо шить, приводи.
Поэтому-то Кати Андраш и побежала домой в хорошем настроении. Ну, Агнеш, становись модисткой. И еда будет, и постель, и сможем жить вместе, пока кончится осада. Не вечно же ей длиться.
Тетушка Андраш, как водится, всплакнула. До сих пор она постоянно сокрушалась и охала: «Катика, не надо тебе каждый день приходить домой, ведь кругом бомбят, стреляют, я так боюсь за тебя». И она мысленно провожала дочь: вот она идет по проспекту Ракоци, вот сворачивает на улицу Ваш. Господи, только бы не было налета… Но, если Кати совсем перестанет приходить, ей будет в миллион раз тяжелее. Что она станет делать, если целую неделю не увидит Кати? А то и целый месяц или больше? Ну что ж, она уже старая, больная, не ходить же ей вместе с дочерью в шляпный салон. А Кати как-никак хорошо устроена. И не голодна и броню имеет, значит, на окопы не погонят.
Кати и Агнеш вышли из дому рано утром. Агнеш чувствовала себя совсем хорошо и хоть не очень бодро, но вполне уверенно шагала рядом с Кати по мокрой от растаявшего снега улице. Ее отросшие волосы были заплетены в косы и заколоты сзади пучком. Она была бледна и очень худа.
Вместо летнего хлопчатобумажного платья пришлось надеть юбку и джемпер Кати, а за неимением пальто прикрыться теплым платком тетушки Андраш. Возле больницы Рокуша они сели в трамвай. Агнеш стояла на площадке пятьдесят третьего трамвая, испытывая опасение, что сейчас войдет Паланкаи или Анна Декань и закричит: а, попалась, пойдем-ка в военную комендатуру! Но в переполненный вагон садились одни незнакомые. хмурые, сердитые люди.