Моргейн
Шрифт:
Моргейн, с задумчивым видом, сидела на пятках, зажав руки коленями. — Я думаю, что в последние несколько дней я слушала твои советы — и даже слишком внимательно. И я кое-чему научилась.
— Тебе нечему учиться у меня.
— Только этим и занимаюсь. Неужели ты считаешь меня непроходимой дурой, неспособной ничему научиться?
Его сердце немного подпрыгнуло, совсем немного, он не считал себя таким легковерным.
— Ты не веришь мне? — спросила она.
— Нет, лио. — Он
Ее рот напрягся и задрожал, но не от боли, а, кажется, от усталости. Она подняла руку и кончиками пальцев коснулась его лица, нежно, очень нежно. — Да, верно. Я не знаю, что делать. Я думала только о том, что бы ты сделал, если бы был другой путь, обходной.
— Я бы ломился напрямик, как дурак.
Она покачала головой. — По отдельности мы редкие дураки. Вот это и нужно исправить. — Она отбросила локон волос от его глаза. — Верь мне, больше я никогда не расстанусь с тобой. И верь, что я верю тебе.
Он взглянул на драконий меч за ее плечом, вещь, с которой она не рассталась даже сейчас, и это единственная вещь, ради которой она может бросить его.
Возможно она уловила направление его взгляда. Во всяком случае она опять уселась на корточки, взгляд стал усталым и рассеянным.
— Клянусь жизнью, — сказал он.
И все таки этого было недостаточно. Он хотел бы, чтобы эта мысль вообще не приходила ему в голову, либо быстро исчезла.
Я верил, что ты можешь придти, но только потому, что мы еще далеко от ворот.
А рядом с воротами она не нуждалось в его верности и преданности, и она не могла помочь самой себе. Вот в это он верил. В такие мгновения с мечом в руке она сражалась за ворота — и за свой рассудок.
В такие мгновения, лио, ты можешь отправить меня в никуда, как и твоих врагов.
И это всегда будет так.
— Правда , лио, я не сомневаюсь.
Она устало взглянула него, о Небеса, как отчаянно устало. Он встал на колени и обнял ее, ее голова уткнулась в его голое плечо, худое, но сильное тело, покрытое броней, вздрогнуло, и она тоже обняла его.
— У нас нет выбора — мы должны двигаться, — сказала Моргейн хриплым голосом. — Чи отправился обратно к Теджосу. Я не думаю, что он собирается вернуться на юг.
— Чи — убийца, — ответил Вейни. — Он убил капитана Манта, посланного ему через Теджос. И заставил людей капитана дезертировать.
— Пусть убивают друг друга. — Она вздохнула, ее плечи приподнялись. — Чтобы никого не осталось. Чума на их голову — я должна была убить его — и давно, в том момент, когда…
— Чи, — прошептал Вейни, — он пошел к ним… добровольно, так он сказал. И Мант знает все, что знает он. Никаких
Она кивнула, положив голову ему на плечо. — Да, я знаю.
— И никто из нас не может скакать. Что можешь ты сделать ты? Или я? Спать.
Она зашевелилась в его объятиях, подняла руку, чтоб оттолкнуть его, но не сумела и опять повисла в его руках. — Нет, нет, я могу. Я знаю. Это не слишком хорошее место — совсем не безопасное.
И в первый раз за последние несколько дней она сделала больше, чем просто закрыла глаза — уснула.
Чи, наклонившись над ручьем, побрызгал на лицо водой и вытер волосы. За ручьем во тьме стояли те двое, которых оставила ему ведьма — да, ведьма, сказал он себе, и вся келская рациональность может убираться в ад. Он стал суеверным. Точка. Он знал, что потерял душу, чем бы она не была, хотя бы потому, что не понимал, как можно в нее верить теперь, после всех этих событий; или надо верить в то, что волшебство действует в мире и могло существовать до науки, а эти пришельцы обладают знаниями, которые он не понимал.
Ичандрен верил в нематериальные силы. Брон никогда не сомневался в них. Человек, стоявший на другом берегу ручья, Ранин ап Эорунд, знал их еще до того, как в его тело переселился лучник-кел, и, возможно, знает и сейчас. Но они были совершенно чуждыми для Хесиена, кел, чье большеглазое, скуластое лицо казалось красивой маской, на которой не было и следа волнения, в отличии от лица Ранина, лоб которого перекосила тревога — совершенно человеческое выражение, сплетенное с многими другими, более мелкими.
Такими как страх. И как смесь из страха, ненависти и гнева, кипевших в самом Чи, в его обоих половинах. И как месть, месть пришельцам и месть Манту, который всегда был врагом, его и Чи; и сожаление о жизни, которая может тянуться бесконечно, как две капли воды похожая на уже прожитую: он вспомнил Мант эпохи расцвета, лицо Сюзерена, которого юный Чи вообще никогда не видел, и лица родственников и друзей, которых любил Гаулт-Киверин, и которых предал и убил в погоне за лучшим…
Не сам, но их убили чужаки, которые стремятся погрузить во тьму весь мир.
— Возвращайтесь, если хотите, — сказал Чи, Гаулт, Киверин, он — своим последним спутникам, когда они ускакали подальше от врагов.
Ранин только покачал головой. В Морунде никто не ждал его, только в Манте, где был его род и жена, в общем все, что у него самого отнял Скаррин. Да, у него была жена, женщина-человек с холмов — она убежала бы в ужасе, если бы увидела, кем стал Ранин, и разбила бы ему сердце, и вместе с ним и сердце кел внутри его. И Чи это знал.
Хесиен, с серыми, как серое стекло глазами, насмешливо спросил. — Жить среди свиней, милорд? Пасти овец? И ждать правосудия Скаррина?