Морок
Шрифт:
— Ах, да! Конечно же! Стража!
Через небольшой промежуток времени королева с флейтистом, сидящим по правую руку, и лекарем, сидящим по левую, принимала в кабинете вырванную из лап смерти связную с миром магов.
— Говори! — приказала ей королева.
Излеченная и помилованная толстая женщина оглядела всех собравшихся, как будто отыскивая подсказку, но, так и не найдя, осмелилась уточнить:
— О чем же говорить, моя королева?
— Все, что знаешь о том юноше, выкладывай!
— Признаться, все, что знаю, я уже выкладывала. Впрочем, если вы изволите слушать сызнова. Я направлялась к юноше,
— А не врёшь ли ты часом? — перебила её Евтельмина. — Какие это такие трудные дни для Края? Уж не хочешь ли ты сказать, что трудные дни — это дни моего правления?
— И не только вашего, моя королева, — продолжила спасенная и излеченная толстая женщина. — Не только вашего… К сожалению, древняя ветвь королевствующих женщин вашего рода в последние годы вела Край к разрушению. Маги, насколько это было в их силах, защищали земли от ваших действий, однако, Кларисса Мудрая уничтожила этих магов. Сейчас, когда вы избавились от мести и заклятия Рогнеды, самое время — заключить договор с магами, и пойти на разумные уступки в деле правления Краем…
— Как это уступки? Это что ли мне что-то что ли ну как бы что-то уступить? Магам что ли? Ты чего, женщина? Ты вобще что ли? — королева состроила глупую рожу. — Чего это уступить-то? То есть ты сюда приведешь какого-то мальца? А я ему чего-нибудь подарю? Например, свой замок? Ты чего говоришь? Какие трудные дни, баба? Ты видела, как люди любят меня. Мои люди любят меня! Они кричали «Да здравствует королева», когда я высунулась сегодня из окна. Они любят меня, нет никаких трудных времен. Ау!
— Уймись, женщина! — в унисон с ней заговорил флейтист. — Чем ты намерена делиться? Чтобы что-то делить надо это что-то иметь! Не так ли?
Излеченная и спасенная женщина опустила глаза.
— Моя королева, — обратился флейтист к Евтельмине. — Всё же велите ей привести юношу. А дальше — уже наша забота.
— Не хочу, — закапризничала королева. — Не хочу!
— Моя королева, у нас не так много времени. Помните, мальчишка, скорее всего ещё не знает, как велика его сила, как могущественна сила его рода. Если мы промедлим хоть немного, он и его подельники захватят престол. На нельзя этого допустить, не так ли? И нам повезло с этой глупой толстухой, которая от нас ничего не скрывает, и которую саму кто-то обманывает. Она свято верит, что мы тут начнём делиться какими-то правами. Ну уж нет, мы прекрасно знаем, чего именно хотят маги древнего рода. Нужно торопиться, иначе проклятие вновь обретёт силу на вашем лице, и теперь уже навсегда…
Вместо продолжения флейтист поднес к её лицу маленькое зеркальце. Королева глянула в него и тут же объявила:
— Повелеваю тебе, женщина, приведи сюда этого мальчика!
После этих слов Евтельмина вновь глянула в зеркальце и осталась довольна, больше она ничего не сказала.
«Ну хоть чуть-чуть ведь можно магии, тем более это не для себя, это для общего блага,» — уговаривал себя Вениамин. — «Ведь самую капельку же, а? Ведь не для себя стараюсь, а вдруг измена!»
Его немного смущал вопрос, кому тут может случиться измена, но не настолько сильно, чтобы он нашел силы отказать себе
Останавливало только одно: начни он направлять магию на своих, его быстро рассекретят. И такое могут не простить. Добро бы детские шалости, суп кому-нибудь пересолить или подушку спрятать. Нет, тут дело серьезное.
— Что, если поймут? — задавал он вопрос потолку.
— А ну как узнают? — спрашивал он у стен. — Что тогда?
Совершенно вымотанный внутренней борьбой с самим собой и постоянными разговорами со своей натурой, Вениамин закрыл лицо ладонями и заплакал.
В какой-то момент он понял, что никакого руководителя из него не выйдет, он просто растерянный умный мальчик, которому постоянно нужен чей-то добрый совет, а для того, чтобы управлять людьми или магами нужно быть в какой-то мере уверенным в себе, наглым мудаком. Главное качество руководителя — не сомневаться. Решил колдовать — колдуй! Решил убивать — убивай! И не сомневайся! А пока сидишь и думаешь, как бы всем так сделать, чтобы хорошо было, никакого руководителя из тебя не выйдет.
В детстве Вениамина мама заставляла на праздниках лезть на высокий столб, на самой вершине которого крепился петух или пара сапог. Вениамин ненавидел эти самые праздники, он не мог спокойно, как и все, веселиться. Напротив, он ждал каждого такого дня с ненавистью и страхом, что его опять заставят лезть голым по мерзкому длинному столбу за глупой приманкой. Так было нужно, и он, будучи ребенком, не рассуждал, зачем и кому это нужно. Просто лез и ненавидел праздники, и этот столб, и то, что там, наверху. Все, что он смог в свои ранние годы — это сбежать в места, где не бывает праздников, где целыми днями люди сидят, уткнув носы в книги, мусолят пальцы и шуршат страницами. И никаких праздников! Ни-ка-ких! Да! Он просто взял и сбежал оттуда. Но всю жизнь его преследовала эта мучительная необходимость — лезть вверх. Необходимость, раз и навсегда заданная его матерью, как вращение Солнца вокруг Земли, необъяснимая, непонятная, но всегда одна и та же необходимость.
А сегодня впервые в жизни, он сам себя спросил: «Зачем ты, Венечка, на столб-то лезешь?» И впервые сам себе ответил. Ответил честно, как на духу: «Да не знаю я!»
И сам себе позволил не лезть. Просто вот так, сесть на кровать и не лезть никуда. Пусть лезет тот, кому надо, кто может, кто хочет. А ему, Вене, не надо этих диалогов самого с собой о том, что допустимо, что нет. Ему, Венечке, не надо бессонных ночей и этих расстройств, не надо ему этого постоянного ожидания интриг и козней. Да чихал он на это все! У него есть все, чего нет — то наколдует!
И ему стало легко, как будто тяжелый камень, который носил он с самого детства на плечах своих и который вместе с ним рос, удалось сбросить. И Вениамин сел на кровать, закрыл лицо ладонями и заплакал.
Только начало золотить верхушки сосен. Только красным своим плащом едва коснулась заря дальней стороны леса, а Миролюб уже стоял с мешком за плечами, поворачивая лицо к восходящему солнцу. Тут же переминался с ноги на ногу Иннокентий, дрожа от холода, рядом терла сонные глаза Лея. Казимир суетился, деловито раскладывая дорожную требуху по карманам и напевая что-то себе в усы.