Морок
Шрифт:
Глаза Артура стали бесцветны и пусты. Говорят, так теряют индивидуальность. Он чудом скороговоркой пролепетал услышанное.
— Молодца-а! — Похвалил Мирон. — Вишь, как память прочистил! Следующий! Громче, не слышу…
— Мирощенко Виталий Петрович…
Бух-хм-м… Второй от Артура, отлетел дальше и сбил пару табуреток позади него.
— Мой папа — Пётр? Бля-а-а… Как ты меня обидел! А на маму мою, какой поклёп!
— Ха-ха-ха… — Развеселились старики. — Мирон, кажись, гусь знает больше тебя!
— Иди сюд-да-а! —
— Сергеевич… Отчество Сергеевич. Я спутал… Сергеевич. — Жалостливо захлюпал получивший в «фанеру».
— Дальше…
— Семьдесять девятого года… Вещуки… Рязанская область. Улица колхозная…
— Дом?
— Третий… Нет, нет, пятый. Господи, пятый!
Мирон двинулся дальше вдоль строя, важно переваливаясь и буравя тяжёлым взглядом обучаемый контингент. Вслед за ним, «знакомился» плюгавенький дед, то самый, которого Олег опустил одним только криком, на жопу. Сейчас он гляделся молодцом. Щедро стучал по «фанере» гусей и ставил голос на безголосых. Свои его кликали Шурупом, от того быть может, настоящие свои данные он вбивал молодым с чувством уязвлённого достоинства.
— Валерий Палыч, понял, да?! Теперь слушай адрес, повторять не буду…
За плюгавым Шурупом шли другие, и с ударами выкладывали свои имена на грудных клетках подопытных солдат. Гуси принимали всё это со стоическим смирением, как неизбежное, но нужное, которое стоит перетерпеть, а дальше будет легче. Наверное, легче…
Дневальный на тумбочке (тоже из молодых) не успевал вписывать столбиком новые имена, торопился и через раз сокращал. Позже, все они скучкуются за этим несчастным листочком и будут полушепотом заучивать имена уважаемых дедушек.
Головному опротивело смотреть этот цирк, и он вышел в тамбур покурить. В тамбуре дежурил так называемый «шубист» из тех же, разумеется, молодых. Задача стоящего на «шубе» была важна и значима: вовремя заметить подходящего офицера и успеть прокричать «шуба!» в распахнутую дверь казармы. За прохлопанную «шубу» гусь мог огрести по полной, и не только в грудь.
— Чего там, а? — Сдавленным испуганным голосом спросил «шубист». — Чё там, в казарме сейчас?
В глазах его метался откровенный страх. Возможно, он многое отдал, чтобы не входить в эту казарму никогда, а ещё лучше оказаться дома с мамой и папой.
— Гусей строят, знакомятся. — Ответил, затягиваясь сигаретой Олег.
Ему было вовсе их не жаль. Каждый выбирает сам, кем ему быть: овцой или волком. Олег выбрал. Только интересно, что было бы, если б он затянул свой дебют и не «показал себя» в столовой? Что, стоял бы сейчас с гусями и судорожно повторял имена дедов? Да нет, пожалуй… Сорвался, обязательно сорвался бы. Только, вот всё могло выйти иначе. И не так как надо. Почему? На текущий момент идёт активное «закручивание гаек», и если бы он дал отпор сейчас… То дедам было бы важно, подавить его… Сиесекундно. Демонстративно. В назидание всем… Нет, все-таки
— Оставь, пожалуйста, покурить. — Робко попросил шубист.
— На, возьми целую! — Головной с сочувствием поглядел на морально убитого парня.
Он уже докуривал, когда в тамбур вышли двое старослужащих: Мирон и Шуруп. Они чиркнули зажигалками, прикуривая.
— Шуба качественная, понял?! — Ткнул кулаком в плечо шубиста Шуруп.
А Мирон, с издёвкой произнёс, обращаясь к Олегу:
— Что, Бурый, зае. сь тащиться, когда другие летают?!
Головной смерил его взглядом. Нет, этот далеко не Дождь. Душонка мутная, гнилая, а мордяха — неприкрытая враждебность.
— Ох. тельно! — В тон ему ответил Олег, не убирая с него дерзких глаз. — Только они не летают, Мирон… Они ползают. Больше подходит, поверь!
— Да?! — Подал гнусавый голос Шуруп. — А вот мы им скажем, что ты думаешь о них… Тебе ведь служить с ними! Не боишься, что когда они встанут у руля, тебе та-ак предъявят!
— Кто предъявит? — Засмеялся Олег. — Эти рабы? Их хватит только на то, чтобы мстить за свою гусёвку другим салажатам. А теперь прикинь… В любом призыве найдётся хоть один, такой как я, который от души зарядит в е. альник дедушке. И вот таких ребят я буду поддерживать!
— Кого ты там поддерживать хочешь? — Презрительно вытянул Мирон. — Ты есть никто, и звать никто. Служишь в части третий день, а гонора на двух дембелей хватит. Ты чё думаешь, Толяну вье. л, тебя сразу зауважали все? Закатай губу, гусик! Тебя «решат» скоро… Как бы жалеть не пришлось, что решил выебнуться!
У Головного щёлкнуло в голове, переполняя шлюзы ярости. Для него не существовало дедов, а были только два дерзких парня, смеющие пылять ему резкие слова. Он плотно надвинулся на Мирона, недобро сузив глаза.
— А вот сейчас угондошу Мирона, зауважают сильнее!
— Ка-аво ты угондо…
— Тебя, родной, тебя! — Перекричал хрипатого Мирона Олег. — Это ты, гусёк в прошлом, забыл?! А я им даже не был! Щёки гляжу, нажрал морда…
Он пальцами оттянул щёку деду, словно тот был желторотый салажонок. Того перекосило от этой дерзости. Он выкинул кулачище, метя Головному в подбородок, но кулак, не долетев, увяз у неприятеля в ладоне.
— Это всё?! — Заорал ему в глаза Олег.
— Да я тебя ща, бля!!! — Засопел Мирон.
Их руки переплелись, вгрызаясь в полы кителя. Они вошли в клинч, мотая друг друга по тесному тамбуру.
— Пацаны… Мирон… Здесь палево, Мирон! — Попискивал рядом Шуруп.
— Слышал, Мирон, здесь палево! — держа за отвороты кителя, хохмил Головной. — Айда во взвод, там тебе помогут… Один не справляешься, Мирон!
— Да пошёл ты… — Мирон красный от гнева, так же перекручивал одежду на теле Олега. — Я тебя сам, сука…
Неизвестно чем бы кончилось, но их разняли выскочившие на шум взводные деды.