Морок
Шрифт:
— Смотрю и что?
— Не торопись. — Голос стал магнетически сладок. — Сейчас всё будет.
Заоконный пейзаж не спешил мистически перестраиваться. Берёзовый ансамбль шелестел, уже успевшими поджелтеть, листьями. Раскачивались в сторону кокетливые ветки. Ничего особенного. Ветра Олег не слышал, но ровно так же, он потерял и музыку. В голове глухой стеной стояло ожидание. Что-то должно было случиться…
Внезапно, ему показалось или нет, за щербатым стволом одной из «красавиц» вытороченным куском материи проглядывается куртка. Человек? Или повесили когда-то куртку на сучок, теперь висит, истлевает… В пользу второй версии работала статичность проглядываемой куртки. Олег хотел, уж было, отвести взгляд, но тут куртка дернулась, и за стволом мелькнуло чьё-то колено. Оп-па…
— Там кто-то есть, что ли? — Как можно равнодушней спросил Головной.
Вместо ответа, Виолент громко обратился к притаившемуся за берёзой.
— Иди сюда, родной! Иди, иди, не бойся…
Из-за берёзы выглянул плюгавый серенький человечек. Потоптавшись,
— Ну, и на кой ты этого бомжа приколдовал? — Олег зло поглядел на Виолента. — Что я, чертей, по-твоему, не видел?
Виолент с нескрываемым удовольствием посмотрел на Олега.
— Сейчас узнаешь. Сейчас…
Человечек приближался робко, нехотя и, наверное, достаточно было громко пшикнуть, чтобы он сорвался наутёк. Лицо цвета печёного яблока являлось плаксивой гримасой, а глаза… Олегу приходилось видеть всякие глаза. И морально раздавленных людей. Но этот взгляд превзошёл ожидания. В памяти ворохом зашелестели страницы. Во, блин! Кто же это?
— Стань поближе к окну! — Приказал Виолент, когда бомж встал в пяти метрах от них. — Живей, давай! Не выводи меня!
Тот, скособоченным юзом приблизился и… Олега жахнуло по сердцу, хотя он ещё ничего не вспомнил. Отчего-то стало нехорошо и тошнотики от нечистот здесь были совсем не причём. В душу холодной змеёй поползло предчувствие чего-то близко знакомого. Бомж взглянул на Олега, и тот похолодел. Он уже видел эти глаза. Он знает это лицо.
— Ну, Губа… Поздоровайся с Бурым. Давно не виделись.
Виолент ещё договаривал последние слова, а Олег обмяк. Это было не так давно. Но достаточно отдалённо, чтоб не вспоминать.
— Зрави жылакхю, таищ сегжа-ат. — Просвистел через выбитые зубы Губа.
Губа теперь не соответствовал своему прозвищу. Когда-то холёная нижняя часть нагло свисала, чем бесила однопризывника Головного. Не раз тот прикладывал фаланги к ненавистной оттопырине. Много раз он его строил, дрочил и, чего греха таить, «чмарил» перед своими сослуживцами. Но такого «опущку», каким предстал Губа сейчас, Головной не видел даже в бытность на службе.
— Всё верно. — Будто отвечая его мыслям, произнёс Виолент. — Его же перевели от нас в другую войсковую часть. Помнишь?
Олег помнил. Зарекомендовав себя перед «дедушками», Олег был замечен и офицерами. Дерзкий, ладный и опрятный салабон понравился и Левшатому, командиру взвода охраны и политруку, последнему, кстати, без взаимностей. Руководящие должности Головной перетрогал в первом полугодии службы: от командира отделений до замкомвзвода в итоге. Лычки сержантов вешал с младшего (от ефрейтора отказался), довёл службу старшим, а уволился в запас в погонах старшины. Логично для амбициозного паренька? Вполне… Другая судьба ждала Артура, сопризывника Олега. Разлаявшись ещё в вагоне, они не сошлись ни сразу, ни потом. Мало того, Бурый делал всё, чтобы закатать Губу в пресс, задавить морально. С высоты лет он вроде бы ответит на вопрос — зачем? Бурый видел, что губастая тля в свой черёд станет самым говённым «дедом» и, разумеется, решил уже тогда пресечь это дело в зародыше. Других своих однопризывников, пользуясь статусом и лычками, он, где поднимал, где давал пинка под копчик. Но то, чисто для профилактики и смысла службы. По-другому обстояло с Губой. Этого он «чмарил» в кошмар, с удовольствием и на глазах своего призыва. Как итог: не прошло и пяти месяцев, а призыв его фактически не «летал», чего нельзя было сказать о Губе. Вместе с новоприбывшими осенниками тот шпандорил мокрой тряпкой в самых пыльных углах казармы, подшивал и стирал уже не «дедам». Своим же. И получал от них втык на глазах новеньких. Казалось бы, механизм запущен и «вечный гусь» готов, но тут случилось то, что случилось. У Губы не выдержали нервы, и он пошёл «с докладом» к замполиту. В обмен на информацию просил перевести в другую часть. Наивный. Он не знал, что у Бурого отлажено «радио». С замполитом у Бурого вылепились нормальные терки, он, помнится, даже как-то подливал ему вина на даче, но… Не надо путать личное со служебным. Сигнал есть сигнал и надо реагировать. Однако, если другой за «неуставняк» отправился бы на «дизель», Бурый отделался всего лишь строгим выговором с понижением звания. Звание он наверстает, хотя это будет после… А пока Бурый через коммутатор соединится с нужным адресочком и отправит ценную информацию: к вам едет такой-то такой, кстати, «стукач», «вечный гусь» и «примите по форме». Далее, след Губы уходил в безвестность, но Олегу было уже всё равно, что с ним. Своих хлопот хватало…
Губа теперь не соответствовал своему прозвищу. Оттопыренная некогда губища, то ли усохла, то ли была иссечена многочисленными ударами
Олега замутило. Он не мог прийти в себя и от встречи, как таковой, и от вида ещё этого… Он ведь хорошо помнил, что Губа уезжал не таким. Да, конечно, был грязен, как и положено чумаходу, но он ещё оставался тем самым гадким, подловатым, злым существом. В стекле окна отъезжающего КрАЗа Олег видел его глаза, полные ярости и торжества. Бедолага не знал, какой ад его встретит.
— Да-да! — Соответил мыслям Олега Виолент. — В полк, куда попал Губа, насчитывал три батальона живой силы, каждый из которых вбирал в себя до двадцати взводов и рот. Народа уймища! Есть, где разгуляться. Поначалу Губе удалось пустить пыль в глаза. В дороге он переоделся в чистенькую хэбуху, отглаженную по положению (фазан как-никак, полгода…), а в части накрутил себя бывалым и авторитетным. Но вот, беда! Печать раба на лице невозможно стереть за полтора дня пути. К тому же яркой визиткой оставались его руки, растрескавшиеся от бесконечного контакта с мокрой тряпкой. На него поглядели, но не сказали… Очевидно, ждали конкретной информации. Скоро получили. В роту зарулил тот, кто принимал твой звонок. В тот же вечер его избили в сушилке, пока не сильно, но с внушением. Наутро бросили на тряпку, а уже после обеда сунули в наряд по кухне. Ты можешь себе представить, что такое наряд по кухне в полковой части? И не пытайся! На каторге бывает легче. Громаднейшая столовая всасывает в себя до шести ста человек разом. Это гул, мат и сгустившаяся злоба. Даже не думай сравнивать с вашей тепличной оранжереей. В полковой — всюду грязь, объедки на полу, нехватка ложек и нагоняи старших по наряду. В моечной — клубы пара и звонкие удары. Раздаются ускорения… Посуда, один хрен, не успевает вымываться, а та, что вымылась, оставляет следы жирных разводов по краям. Из зала приходят авторитетные воины, и уже нахлобучивают за это. Полотёрам не хватает тряпок и счастлив тот, кому она досталась. Потому что в противном случае, снимай с себя китель и мой эти жирно-мерзкие полы своей одеждой. Такие, брат, нравы… Всегда, что раньше когда-то, что сейчас в батальонных столовых хозяйничает чуркистанская братия. Не смотря на приказ министра обороны (служить у себя на родине) чёрные через раз-другой проникают в полковые части. Начальство не видит в этом большого греха и даже приветствует: туркмен ли, даг, только нерусские способны поддерживать порядок. А тем и самим приятней гнобить русака, нежели брата по крови. И они гнобят. Губа за весь наряд накувыркался под пиндюлинами по самое не балуйся, но оказалось, это только начало. Ночью его, разбитого, усталого вдрызг, подняли четверо полупьяных бойцов и полчаса «разговаривали» с ним в умывальнике, делая из него подобие отбивной. Оказывается, подтвердилась информация «стукача». До этого, видишь ли, с него спрашивали как с «вечного гуся». Стукач на полку — особая тема. Зашифрованных полно, а вот выявленных, «официально подтверждённых» — единицы. Сказки о том, что информаторов не трогают, придумали замполиты. Их действительно не трогают во время всяческих рейдов, проверок, комиссий. Там своя политика. Подавай борьбу по искоренению «неуставщины», списки отправленных на «дизель». Генералы уезжают, а стукачи остаются. В маленьких частях, возможно, им находят применение, а в гарнизонах батальонного типа, они — отработанный материал. Шлак. И из них действительно делают нечто подобное. Всего не перечесть: переламывают руки-ноги, пробивают головы, а случается, убивают. Не беда, армия выпишет всем одинаковый некролог. Но самый распространенный тип наказания, самый убедительный и наглядный — это, пожалуй, опустить человек в ноль, ниже нуля. Губе не поломали ничего, потому что для этого нужен был трезвый грамотный подход, однако, и в пьяных мозгах рождается кураж. Отмудоханному Губе сделали «губнушку». Правда, звучит как каламбур? Ну, ты знаешь, что это такое… Проводят головкой…
— Знаю!!! — Выкрикнул в ярости Олег, крутясь в поисках, куда бы сплюнуть. Не найдя подходящего места, сглотнул. Чуть не поперхнулся от мерзостного состояния. С каждым словом Виолента ему становилось хуже и хуже. Голова налилась чугунной тяжестью и, наверное, впервые так стало гаденько на душе.
— А что ты так кипятишься? — Удивился Виолент. — Разве не ты отправил «голубем» по «радио» кто он такой? Разве не хотел…
— Я этого не хотел! — Заорал Олег и, тыкая пальцем в сторону бессловесной фигуры, пословно повторил, выделяя каждое слово. — Я! Этого! Не хотел!
— Да ладно ты… — Примиряюще сказал Виолент. — Не хотел. Знаю. Ты хотел, чтобы Губа не стал плохим «дедушкой». Так ведь? И чмарил его из благих намерений.
Голос у Виолента был сухой нейтральный и Олег не мог уловить по тону, издевается он, или действительно разделяет его позицию.
— Только чё реально не пойму, зачем ты его объявил? Разве не знал, что творится в гарнизонах?
Олег бессильно зарычал и выскочил из-за стола. Стал нахаживать. Его мутило от себя. В буквальном смысле.