Моролинги
Шрифт:
— Ага, его бы к нам вместо Нимеша.
— Нимеша? А чем у вас занимается Нимеш?
Давно замечено, что сколько бы Виттенгер ни выпил, информацию он фильтрует четче иного трезвого. Я отмахнулся:
— Так, забудьте. Почему Бенедикт не воспользовался лазером?
— Если бы он воспользовался лазером, то угодил бы не в психиатрическую клинику, а в тюрьму. Лазер, по словам Бенедикта, не годится. Лазер режет ровно по прямой, а скалывать каменные страницы надо по сохранившимся внутри камня неоднородностям — так станет виден текст.
— А что написано на тех страницах,
— Ничего. Пусто. Но Бенедикта это не волновало. Он говорил, что в средние века авторы специально оставляли внутри книги две чистые страницы, чтобы скульптор или, скажем, художник не смогли подсмотреть текст и изобразить его на скульптуре или, соответственно, на портрете.
— Не вижу логики. Откуда возьмется скрытый текст, если скульптор ничего не видит даже на открытой странице.
— Кажется, Бенедикта об этом никто не спрашивал, — озадаченно пробормотал инспектор. — Возможно было два скульптора. Один ваял статую, другой царапал буквы в книге. Федр, послушай, невозможно понять логику сумасшедшего. Нельзя воспринимать его идеи так серьезно.
— Однако послать человека в клинику из-за какой-то статуи… Нострадамус что, сильно пострадал?
— Нострадамусу хоть бы хны, но полицейским, пытавшимся скрутить Бенедикта, действительно досталось. Один из них потом два месяца провел в больнице с черепно-мозговой травмой — Эппель проломил ему голову молотком. Помня об этом, я вчера подстраховался — послал к общежитию пятерых ребят из спецназа. Бенедикт и пикнуть не успел.
— Буйный, однако. Что с ним случилось потом, после Сорбонны?
— Обязали в течение года раз в неделю посещать врача. Один пропуск — и принудительная госпитализация. Отходив сколько положено, Эппель покидает Землю и подается на Фаон. Благодаря заступничеству профессора Цанса его принимают на четвертый курс Фаонского Университета. Там он учится, но с перерывом — его однажды отправили к в клинику долечиваться.
— За что?
— А то не знаешь, — прищурился Виттенгер.
— Ни сном ни духом.
Виттенгер возмутился:
— Опять врешь! Доедай шампиньоны и говори, откуда у Бенедикта твоя карточка.
— Инспектор, не гоните так. Чтобы вспомнить нужно время. Какая хоть карточка-то? У меня их до черта.
— Карточка репортера из «Сектора Фаониссимо».
— Ну вы даете! Знаете, сколько таких карточек я раздал за свою жизнь? Сотни две, если не больше. Почему бы одной не оказаться у Бенедикта.
— То есть ты признаешь, что вы встречались, — насел Виттенгер. — Когда?
— Да хоть в прошлой жизни! Ради вон того куска осетрины, я призню, что Бенедикт — мой внебрачный сын. Давайте поговорим о ком-нибудь другом. Ну хоть о Шишке… нет, из уважения к вам, про Шишку я спрашивать не буду.
Заслышав ненавистное имя, инспектор побагровел.
— Я ее в Шнырька переименую и скормлю вапролокам! Постой, это ведь гениальная мысль! Сам Бенедикт бы позавидовал. Смотри, про эту девицу мы не знаем ничего, кроме прозвища — Шишка. Взять геном-код она не дала — укусила Ньютропа за палец. Когда стали ее фотографировать, скорчила такую гримасу, что мама
— Дайте запишу. Отличные слова, инспектор. Сойдут за эпитафию! — и я полез за комлогом.
Слово «эпитафия» подействовало на Виттенгера неожиданно успокаивающе. Он вполголоса сказал:
— С эпитафиями мы пока погодим, — и взялся за бутылку.
Я пододвинул свой бокал, он налил не глядя ни на меня, ни на бокал.
— Хорошо, — сказал я, — шнырек Шишка пускай посидит. Бенедикт в чем-нибудь признался?
— Молчит. Как бы не пришлось его выпустить под залог.
— Кроме показаний Амиреса у вас на него ничего нет. Не стоило и арестовывать.
— Полагаешь, нет? — усмехнулся он. — Так слушай. Амирес на первом допросе сказал, что открыл дверь посыльному, точнее человеку в форменной кепке «Рокко Беллс». Мы обыскали комнату Бенедикта и нашли форму посыльного из этого ресторана. Выяснили, что два года назад Бенедикт там подрабатывал. После увольнения, форму он не вернул.
— Подумаешь! Там даже я подрабатывал. Не помню, вернули ли форму… Кажется, нет. А Бенедикта, наверное, уволили за скалывание поздравительных надписей с тортов. В отместку он не вернул форму. Что ж, по-вашему, Бенедикт настолько глуп, что после убийства оставил форму посыльного у себя?
— Нет, он оставил ее именно потому, что не глуп. За неделю до убийства эту форму видел в его комнате сосед Бенедикта по общежитию, она валялась в шкафу с одеждой. Еще один студент так же подтвердил, что у Бенедикта где-то лежит эта форма. Поэтому Бенедикт не мог ее выкинуть — это было бы подозрительно.
Я возразил:
— Амирес Бенедикта не узнал.
— Сегодня мы провели еще один следственный эксперимент. Оказалось, если стоять близко к входной двери, то камера слежения берет только голову, поэтому Амирес даже не видел, была ли на посыльном форменная куртка или нет. День тогда был солнечным, камера наблюдения автоматически подстраивается под общее освещение, а козырек кепки отбрасывал тень на лицо, поэтому Амирес не разглядел лица посыльного. В общем, мы не нашли в показаниях Амиреса никаких противоречий. Он не обязан был узнать Бенедикта.
— А мотив? Вы нашли мотив? Или полагаете, что Бенедикт приревновал…
— Чушь! — перебил меня Виттенгер. — Это мы тоже проверили. Между ними ничего такого не было.
— Тогда какой?
— Ха, если бы я знал мотив, Краузли уже выписывал бы чек для «Фонда ветеранов полиции». Зачем ты искал Бенедикта по всему университету? Какую работу Бенедикт выполнял для Корно? Скажешь, получишь четверть — двадцать пять процентов, как для нашедшего клад. Деньги достанутся лично тебе.
Вот он момент истины! Чем я там клялся…