Москит

Тирн Рома

Он подошел к лесному пруду. Мать как-то возила совсем маленького Викрама в свою родную деревню. Там тоже был водоем, да такой большой, что Викрам принял его за море, — настоящего моря он тогда еще не видел. Водная гладь простиралась далеко-далеко, а по берегам буйствовали джунгли, дикие, пугающие. Корни деревьев и лианы расползались по земле. Крохотные изумрудные птички порхали в ветвях. Трехлетний Викрам был напуган. В воде его держала то ли сестра, то ли тетка — он точно не помнил, — а еще кто-то мыл его. Викрам расплакался от страха, и ему пытались объяснить, что вода очень-очень чистая. Позже, на крыльце домика, — память этот домик не сохранила — та же девушка — тетка ли, сестра ли — учила Викрама вязать.

— Глядите-ка! — смеялась

она. — Глядите-ка, он сам вяжет. Наш Бэби такой смышленый!

Викрам сидел рядышком на ступеньке, и солнце припекало ему макушку.

— Пить хочу, — сказал он на тамильском, ему тут же принесли зеленую пластмассовую чашку с кокосовым молоком и придержали чашку, пока он пил жадно, большими глотками.

Девушки звали его Бэби — единственным известным им английским словом. И как они гордились, что умеют говорить по-английски, хотя и не ходят в школу. Викрам чувствовал любовь. Звонкие восторженные голоса обволакивали его, добрые руки обнимали и кружили, теплые губы целовали, пока Викрам не заливался смехом от удовольствия. Во всяком случае, он думал, что именно таким бывает удовольствие.

Вода у дома матери была чистой, прозрачной, голубовато-зеленой: зеркало, отражающее небесную ширь. А бурую поверхность пруда, мимо которого сейчас проходил Викрам, затянули водоросли. Здесь давно не было дождя.

Суджи вознес молитвы за благополучие семьи своей сестры, за здоровье матери и расстался с родными. Он спешил домой. Его мать — она заметно сдала с их последней встречи — поцеловала Суджи на прощанье. Она была рада за сына и гордилась его работой на Тео Самарадживу. «Мистер Самараджива — приличный человек, — сказала она. — Такие люди очень нужны нашей стране». Вся родня слышала о его книгах, а теперь еще и фильм вышел про события на Шри-Ланке. «Очень хороший человек, — повторила мать. — Молодец. Весь мир должен знать о наших страданиях».

— Только ты уж поосторожнее, — улучив минутку, шепнул муж сестры Суджи. — У него и враги есть, у твоего мистера Самарадживы. Подскажи ему, что он многое тут подзабыл. Долго жил среди англичан, а они люди чести. Да и сам гляди в оба, за тобой небось тоже следят.

Предостережения были излишни, Суджи и сам все знал. Он оставил подношения многорукому богу и уже развернулся, чтобы уйти, когда монах ткнул ему в руку зажженную лампу. Пришлось вернуться в храм. Возможно, это добрый знак, доверчиво думал Суджи.

Он крутил педали велосипеда, изредка взглядывая на небо, расцвеченное брызгами фейерверков и южными звездами. Из-за позднего часа Суджи не свернул к берегу, а срезал путь и покатил вдоль джунглей. В стороне блеснул под луной пруд. По левую руку от Суджи проплывала деревня. В кронах деревьев подмигивали праздничные зеленые и красные огоньки, придорожный ларек был открыт, несмотря на ночь. Ради фестиваля комендантский час отменили, и улицы все еще были полны народа. На Суджи пахнуло запахом горячего кокосового масла. Перекрикивались дети, лаяли собаки, молодежь слонялась вдоль домов. Если бы не два танка и не вооруженные солдаты, несущие караул по обе стороны деревни, никто и не сказал бы, что здесь идет война. Оставив деревню за спиной, Суджи направил велосипед в сторону дома.

Ночь зачернила дорогу. Небо блестело как отмытое стекло. Еще каких-нибудь двадцать минут, даже меньше — и Суджи оказался бы дома… если бы не препятствие на его пути. Цистерна с кока-колой больше не разливала пенистый напиток; трупы лежали рядом, голые, посеребренные лунным светом. «Моррис майнор» был разграблен полностью. Исчезли сиденья, руль, зеркала — все. Остался лишь скелет машины.

Внезапно из-за поворота с ревом вылетел джип. Суджи, затормозивший перед местом аварии, спешно юркнул под сень ближайших деревьев и затаился. Из джипа выпрыгнул солдат с канистрой в руках, принялся поливать трупы. Еще один джип остановился впритык к первому. И еще один. Из машин посыпались солдаты в камуфляже. Суджи окаменел. Солдаты облили бензином

остов «морриса». Кто-то отдавал приказы на сингальском. Какое знакомое лицо. Дорогу затянуло едкой бензиновой гарью, и в следующий момент «моррис майнор» взорвался. Черный дым взвился к верхушкам деревьев. Казалось, и джунгли вспыхнули, пропитавшись резкими запахами тамаринда, эвкалипта и еще чего-то гнилостного, жуткого. С тех пор как беспорядки переросли в настоящую войну, этот запах постоянно преследовал Суджи. Спрятавшись за стволом дерева, Суджи просто ждал. А что он мог сделать? Посмотреть, не остался ли кто в живых, и поднять тревогу, если такое чудо случилось? Суджи знал, что это невозможно. Бензиновый костер будет гореть долго. На Суджи уже накатила волна жара, упругая, смертоносная. Капли пота, капли страха и отчаяния покрывали лицо Суджи. Нет, сейчас уже ничего не сделаешь.

Отступив от огня подальше, солдаты топтались у джипов, переговаривались, с глухим смехом хлопали друг друга по спине. Стволы «Калашниковых» металлически поблескивали в отсветах пламени. Для Суджи прошла вечность, прежде чем солдаты снова загрузились в машины и, кромсая дорогу рубчатыми шинами, скрылись за поворотом. Протянутые к небу руки пламени, свидетельница-луна да общая могила — вот и все, что осталось. В глубине джунглей воинственно протрубил слон, готовясь к нападению. Суджи вывел велосипед на дорогу, оседлал и яростно заработал ногами, словно решил догнать луну. Он катил вниз по холму, и лишь скрип педалей да мягкое шлепанье саронга нарушали ночную тишину. Свидетель того, что уже стало прошлым, Суджи ехал молча. Принимая свою боль, свою бессильную печаль.

Фестиваль подошел к концу, и процессия рассеялась. Монотонные песнопения висели в воздухе над белой дагобой, медленно утекая в девственные джунгли. Монахи упаковали многорукого бога, словно куклу из папье-маше. Ножные браслеты его не звякали, бумажные руки были искалечены паломниками. Монахи лишили его серебряного меча — пора ему отдохнуть. Многодневные наблюдения за природой человека и его вечной борьбой, как всегда, изнурили монахов. Они собрали молельные записки и сложили в короб атласного дерева. Зажгли коричные палочки — на удачу. Дымок заструился вверх, тоненький, полупрозрачный, как сетка от москитов. На земле желтели холмики храмового порошка и съестные дары многорукому богу, сбрызнутые шафрановой водой. Пронзительный крик птицы-дьявола завершил празднество, и буддистская святыня, сплющившись складчатым бумажным фонариком, вновь стала обычной деревенькой посреди джунглей, одной из многих. В небе набухли грозовые облака, густо-синие, как крылья сороки. И все же пока тучи ничего не принесли. Лишь море заволновалось у самого берега, и рыбаки остались дома. Шторм был близок.

Из окна спальни Тео открывался вид на пляж. Ветер постепенно стихал, и хотя пальмы все еще отчаянно хлестали ветками-опахалами, небо уже посветлело. К семи утра на горизонте разлилась голубизна. В отсутствие Суджи и девушки Тео работал с утра до вечера. А они все не возвращались — казалось, прошла уже вечность. Одиночество и тишина в доме угнетали Тео, и он все глубже погружался в работу. Книга будет закончена в срок. Сегодня утром девушка непременно придет. И наступит великий миг демонстрации картин. Их уже целых три. Ожидание давалось Тео нелегко.

После того как Нулани уехала на фестиваль Будды, дом еще долго хранил ароматы, и лишь через несколько дней запах начал слабеть. Вновь пережив утрату запахов и образов, Тео постарался забыться в работе. А потом вернулся Суджи — приехал накануне ночью. Тео вышел навстречу, заслышав скрип педалей и лязг замка в воротах. Он сам налил Суджи пива и выпил вместе с ним. Правда, выглядел Суджи совершенно измученным и даже поговорить не захотел.

— Бандитов очень много. Гораздо больше, чем раньше, — только и сказал он, когда Тео стал расспрашивать о празднике. — Гораздо больше, чем в прошлом году. И все наемники, им военные платят. Никогда не забирайтесь в джунгли, сэр.