Москва, 41
Шрифт:
Кого имеет в виду Государственный Комитет Обороны? Ведь речь идет о Смоленске… Значит, его, генерала Лукина, его штаб и командиров частей истекающей кровью 16-й армии.
В армии на строгость приказов не принято обижаться, не полагается и обсуждать их. Но что с сердцем делать, коль кричало оно немым криком от обжигавших мыслей: ведь немцы действительно в Смоленске и рвутся через Днепр, о чем Москва еще не знала.
Михаил Федорович тут же, в землянке узла связи, составил ответную телеграмму Военному совету Западного фронта в форме боевого донесения. Подписали ее все трое: Лукин,
Вышли из землянки и, не сговариваясь, присели на толстый ствол березы, сваленной вчера взрывом фугаски. Задымили папиросами. Молчали, каждый думая об одном и том же. Рокот боя доносился сюда со всех сторон и даже, казалось, из-под самой земли.
Первым заговорил дивизионный комиссар Лобачев. Спокойно, по-мужицки рассудительно он сказал будто сам себе:
– Приказы в Красной Армии не обсуждают, а выполняют. Это – закон.
– Кто же обсуждает? – обидчиво удивился Лукин.
– Лично я… Да-да, я обсуждаю этот приказ!.. – Лобачев с ухмылкой покосился на командарма, затем на начальника штаба.
– Этого от тебя я не слышал! – строго сказал Лукин.
– Я тоже. – Шалин закашлялся, выдохнув облако табачного дыма.
– Оглохли, значит? – Лобачев удовлетворенно засмеялся. – От бомбежки или от боязни посмотреть правде в глаза?
Лукин вдруг придавил каблуком сапога недокуренную папиросу и с нарастающим раздражением упрекнул Лобачева:
– Не люблю, комиссар, когда ты в загадки играешь!.. Сейчас не до ребусов!
– Так вот, без загадок и ребусов. – Лобачев спокойно посмотрел на собеседников: – Мы доложили Военному совету фронта о принятых мерах для удержания северной части Смоленска и о том, что делаем все возможное, чтобы выбить фашистов из южной… Так ведь?». Но мы ни словом не обмолвились о предъявленных нам обвинениях.
А молчание – знак согласия… Я же не согласен… Но главное в другом.
– В чем же? – озадаченно спросил Лукин.
– В том, что в боевых условиях нагонять на командиров Красной Армии, как и любой другой армии, чрезмерный страх – не мера для достижения успеха. Страх лишает людей здравомыслия… От испуганного командира пользы мало, а его страх обязательно передастся еще и подчиненным ему людям. Он, этот страх, проявится в неуверенных действиях войск…
– Не томи! – прервал Михаил Федорович Лобачева. – Что ты хочешь, в конечном счете?..
– Хочу напроситься на разговор по прямому проводу с членом Военного совета фронта товарищем Булганиным.
– Много бы я дал, чтобы услышать, как тебе ответят с другого конца провода! – Лукин рассмеялся, кажется, искренне, растворив в смехе накопившееся напряжение. – О чем ты говоришь, Алексей Андреевич?! Я еще западнее Шепетовки насмотрелся на испуганных людей!.. Страх позади! Там, где слово «окружение» порождало панику.
– Я совсем о другом! – Лобачев развел руки. – Я о страхе командира перед ответственностью за принятое им решение. А полученный нами приказ такую боязнь может породить…
– Ну, иди вызывай товарища Булганина. – Лукин поднялся, чтобы уйти в автобус. – Хотя ты и прав, но только частично. Ведь приказ о предании суду прежнего командования Западного фронта
– Я тебе, Михаил Федорович, о духе приказа, а ты о букве. Я об опасности породить в армии страх как самое острое из всех чувств человека. О ней, этой опасности, помнили полководцы всех времен и народов… Известно, например, что того, кто бежал с поля боя, даже не столкнувшись с врагом, наиболее трудно заставить вернуться в бой. Быстрее вернется тот, кто уже видел врага, дрался с ним и пусть даже был побежден. Быстрее пойдет в атаку и тот, кто еще совсем не видел врага. Иным страх более нестерпим, чем сама смерть!..
Генерал Лукин ничего не успел ответить на эту пространную тираду. Перед ним встал, выйдя из землянки, бледнолицый и тощий лейтенант с красной повязкой на рукаве. Обратившись к генералу, как положено по уставу, он передал ему пахнущий казеиновым клеем бланк с телеграфным текстом. Лукин читал телеграмму долго, будто расшифровывая. Затем хмыкнул и протянул ее Лобачеву:
– Тут нечто, подтверждающее твою философию от сегодняшнего дня. – Слова Михаила Федоровича прозвучали с ироничной грустью. Лобачев прочитал вслух:
– «Малышева, взорвавшего мосты через Днепр и помешавшего восстановлению положения в Смоленске, арестовать и доставить в штаб фронта…» Подпись: «Прокурор фронта…»
– Но ведь полковник Малышев поступил согласно нашему приказу, – напомнил полковник Шалин. – Я вместе с начальником инженерной службы готовил бумагу… Правда, мы сказали тогда Малышеву, что приказ вступит в силу после того, как штаб фронта даст «добро»…
Завластвовало удручающее молчание, будто все чувствовали себя в чем-то виноватыми и устыдились друг друга.
– Подготовьте прокурору объяснительную телеграмму, – прервав молчание, хмуро приказал Лукин начальнику штаба, а затем уставил чуть насмешливый взгляд на Лобачева: – Пророк с комиссарской звездой…
– Почему бы и не пророк? – В голосе Лобачева зазвучал смех. – Я однажды напророчил самому товарищу Ленину!
– Ну, так сильно не загибай, – предостерег Лукин, однако посмотрел на Лобачева поощрительно, ибо любил слушать его рассказы о трудном сиротском детстве, голодной, но боевой юности, и особенно о том периоде, когда Алексей Андреевич был кремлевским курсантом, не раз стоял на посту № 27 у квартиры Ленина и многажды видел и слышал вождя.
– Не совсем, конечно, Ленину, – поправился Лобачев, – а моим друзьям, которые хотели упростить Владимиру Ильичу процедуру уплаты им партийных взносов…
Послышался нарастающий гул моторов. Он ширился, будто заполняя все пространство вокруг, звучал все отчетливее и устрашающе: почти на бреющем полете шла вдоль магистрали Минск – Москва видимая сквозь плетение ветвей деревьев шестерка «юнкерсов». Зенитчики, прикрывавшие этот лес, не открывали огня по столь заманчивой цели: нельзя было демаскировать штаб армии, пока над ним не нависла прямая угроза.