Москвичи
Шрифт:
Он увидел рядом с собой рябое лицо парторга Казарычева.
– Пошли! – сказал Казарычев строго, положив левую руку Петрова себе на плечо и обняв его за талию.
– Пошли, – согласился Петров. Во рту у него скрипел песок. Кровь текла по животу, в штаны, но он еще не понимал и не верил, что это его кровь.
Кругом поднимались столбы разрывов, но стояла тишина.
Неожиданно Казарычев исчез, будто его и не было.
Петров пошел один, на заплетающихся ногах, цепляя носками песок. Правая рука повисла и не действовала.
Ему стало душно. Он расстегнул пальцами левой руки все пуговицы шинели, но не мог расцепить душивший его шейный крючок.
Мимо бежал солдат. На нем была не каска, а потерявшая форму, растянутая, совершенно круглая пилотка. Петров окликнул его:
– Помоги, солдат!
Тот посмотрел с удивлением и побежал дальше, – на бровях и щеках его налип песок.
Петров с непостижимой быстротой, выгнувшись, перетянул за спиной по ремню (мешал хлястик!) кобуру на левую сторону и выстрелил в воздух из ТТ, с левой руки.
Солдат проникся, вернулся, расстегнул ему крючок и отвел немного в тыл. А кровь все текла.
Он плелся, опираясь на солдата, и запоминал все: каждый кустик, каждую былинку.
Потом встретились свои солдаты, и среди них тот, что делил вчера в блиндаже хлеб. Петров не сразу узнал его. Они говорили ему о чем-то очень важном, но он не мог понять, – лишь потом, в санбате, он, услышав это снова, вспомнит, что уже знает обо всем.
Они перевязали его, отрыли неглубокий окопчик от осколков, и он лежал в нем на спине, глядя «а остывающее небо. Его бил озноб, зубы стучали невыносимо.
В темноте появилась первая санитарная повозка. Санитары ходили и спрашивали раненых, какого они полка. Он был из другого, но попросил: «Ребята, возьмите меня, мне очень худо!» – и они положили его в темноте на повозку, на других стонущих раненых.
В санбате, где было много своих, он перед эвакуацией в тыл узнал, что убиты парторг Казарычев и земляк – старшина с Арбата, и вспомнил, о чем ему говорили солдаты. Но и здесь, сквозь полузабытье, известие об их смерти не поразило его, ведь он мог погибнуть и сам.
И еще он услышал, что немцев погнали хорошо, наступление разрастается.
В госпитале он снова начал рисовать.
Сперва, когда рука долго не разрабатывалась, сказал себе горько: «Ну вот, дождался». И, едва зашевелились пальцы, обрадовался несказанно, сунул в них карандаш, повел линию. Двинулось дело быстро, и вскоре он уже мог рисовать в блокноте, жадно набрасывать по памяти фронтовые сценки: рытье окопов, дележка хлеба, чистка оружия. И еще – атака на рассвете, перелесок вдали и деревенька на взгорке. Этот, последний сюжет он повторял множество раз, и все ему было далеко до того, сделанного в вечернем блиндаже наброска.
Он изображал и госпитальную жизнь: обед в палате, получение письма из дома,
Он стал в госпитале популярным человеком. На списанных, в неотмываемых пятнах крови и тем не менее всякий раз с трудом отбиваемых у начсклада простынях он писал сухой кистью портреты маршалов.
Вернувшись, он опять поступил в свой институт и благополучно окончил его. Двумя годами позже воротился и Витя. Он так и прошел всю войну без единой царапины. Теперь они опять были вместе. Учились, потом сами преподавали, потом работали – каждый в своей мастерской.
И чем дальше отходила война, тем пристальнее стали вглядываться люди в те годы, в свою юность, в свою молодость, в лица тогда живых еще друзей. И, как многие былые части и соединения, их дивизия тоже организовала встречу ветеранов. Пришли и Петров с Куликовым. Вокруг были постаревшие, растроганные, но незнакомые им люди. Однако они знали других людей, которых знал и Петров. Оживали безнадежно потонувшие в памяти названия сел и деревень, вызывая реальнейшие, до подробностей зримые картины и лица.
Внезапно Петрову показалось, что впереди, по диагонали, сидит Ленька Рогов, ординарец их комбата. В перерыве он двинулся туда и еще раз увидел его за толпой и крикнул: «Рогов!» Но когда пробился, Леньки там не оказалось.
И еще один раз, через полгода, он встретился Петрову на улице, на Кузнецком, около Выставочного зала: он шел по другой стороне, но Петров был уверен, что тот заметил его. И опять, пока Петров переходил, Рогов как растворился.
К двадцатилетию Победы, когда память о войне вспыхнула особенно ярко и живо, решено было провести встречу на отдаленной подмосковной станции, где в сорок первом формировалась дивизия.
Петров и Куликов тоже поехали. Поселок сильно расстроился, ничего нельзя было узнать. Правда, школа, где стоял тогда штаб, сохранилась, и теперь в этой школе, в зале, они и провели свое заседание. Немногие из тех, кто был здесь когда-то, со слезами на глазах вспомнили себя и своих товарищей.
В местном кафе на организованно собранные пятерки был заранее подготовлен банкет, и вскоре они уже веселые сидели за сдвинутыми пластиковыми столиками и пели песни.
Й напротив Петрова сидел Рогов.
– Ты что, Леня, – спросил Петров, слегка захмелев, – никак, сторонишься меня?
Тот глянул в глаза и тоже спросил!
– Зла на меня не держишь?
– Нет. За что?
– За тот день, когда ранило тебя. Петров помолчал, раздумывая:
– Нет.
– Ты хорошо все помнишь? – зашептал Рогов.
– Все помню. А что?
– Ничего. Я бегу, а ты стоишь, качаешься, шинель расстегнута, и говоришь мне: «Помоги, Леня», а я говорю: «Не могу!», а ты мне вслед: «Леня, ведь ты же москвич». Так всю жизнь этот твой голос в ушах и стоит. А я правда не мог. Ты видел, что делалось. Меня комбат в штаб полка послал. Ты уж, земляк, меня прости…