Мост
Шрифт:
— Куда-то собрался, приятель? — спрашивает мистер Линч, перехватив мой взгляд на часы. Он зажигает сигарету, выпускает струю едкого дыма.
— Да, пожалуй, мне пора. Хочу навестить старого друга. — Встаю. — Большое вам спасибо, мистер Линч. Извините, что приходится покидать вас в такой спешке. Когда снова буду при деньгах, постараюсь вознаградить вас за щедрость — и надеюсь, вы не будете против.
— Да без проблем, приятель. Если помощь понадобится, стукни. Завтра у меня выходной.
— Спасибо. Вы очень добры, мистер Линч. Всего наилучшего.
— Ага.
До «Дисси Питтона» я добираюсь позже, чем рассчитывал, и ноги все сбиты. Надо было соглашаться, когда мистер Линч предлагал деньги, — доехал бы поездом. Поразительно, как мало удовольствия доставляет ходьба, когда перестает быть развлечением, а становится необходимостью. Смущает меня также и спецовка, — по-моему, она полностью обезличивает человека. Все же я иду, высоко подняв голову и расправив плечи, как будто на мне лучшие костюм и пальто из моего гардероба, и, по-моему, в свое отсутствие трость куда заметней, чем когда я ею помахивал на самом деле.
Однако на швейцара возле «Дисси Питтона» это не производит впечатления.
— Вы что, не узнаете меня? Да я же здесь чуть ли не каждый вечер бывал. Я мистер Орр. Взгляните.
Я сую ему под нос пластмассовый браслет. Швейцар не смотрит; он вроде стесняется, что должен разбираться со мной и в то же время приветствовать посетителей, отворять им дверь.
— Слышь, катился бы ты, а?
— Вы меня не узнали? Да в лицо посмотрите, далась вам эта чертова спецовка. Ну хоть передайте мистеру Бруку, пусть выйдет сюда. Он еще здесь? Ну Брук, инженер. Маленький такой, чернявый, сутулый…
Швейцар выше меня и шире в плечах. Если б дело обстояло иначе, я бы рискнул прорваться.
— Или ты сейчас же свалишь, или тебе очень не поздоровится, — говорит детина. И оглядывает широкий коридор перед баром, словно кого-то ищет.
— Да я же еще вчера здесь был! Помните? Это я вернул Бучу шляпу. Вы не могли этого не запомнить. Вы держали шляпу у него перед носом, а он туда наблевал.
Швейцар улыбается, дотрагивается до фуражки, пропускает в бар незнакомую мне пару.
— Вот что, приятель, я две недели пробыл в отпуске и только сегодня на работу вышел. Или сейчас же исчезнешь, или очень пожалеешь.
— А… понимаю. Простите. Но все-таки можно попросить вас о пустяковой услуге? Я напишу записку, а вы…
Договорить не удается. Швейцар еще раз оглядывается, убеждается, что в коридоре, кроме нас, никого, и дает мне под дых тяжеленным кулаком в перчатке. От парализующей боли я складываюсь пополам, и он вторым кулаком бьет мне в челюсть, отчего голова едва не слетает с плеч. Я отшатываюсь, обезумев от боли, и третий удар приходится в глаз.
Уже почти без чувств, я врезаюсь в дверные филенки. Меня поднимают за шиворот и штаны, несут и вышвыривают в дверь — на свежий, холодный воздух. Мешком валюсь на голый металлический настил. Еще два тяжелых удара ловлю уже боком, это, похоже, пинки.
Лязгает дверь. Дует ветер.
Я как упал, так и лежу. Просто не могу
Я лежу на смятой постели. В комнате надо мной спорят мужчина и женщина. Меня скрутили боль, тошнота и голод. Болят голова, зубы, челюстные кости, правый глаз, висок, живот и бок, это сущая симфония муки. В ней почти утонул назойливый шепоток, эхо старой раны, круглая боль в груди.
Я чист. Как сумел, вымыл рот и приложил платок к рассеченной брови. Плохо представляю, как мне сюда удалось дойти или доползти, но я это сделал, в болезненном отупении, как в подпитии.
В койке неудобно, но не стоя же встречать бесконечные волны боли, которые набегают на меня, как на истерзанный берег.
Уже глубокой ночью наконец уплываю в сон. Но уплываю не по тихим водам, а по океану горящей нефти. Пытки яви, которые бодрствующий рассудок мог бы хоть попытаться поместить в контекст — заглядывая в будущее, в котором боль утихнет, — сменяются мучительным полусознательным трансом, и в этом трансе маленькие, рудиментарные, глубинные круги разума лишь машинально фиксируют вопли обжигаемых болью нервов; и плачь не плачь, а утешать некому.
Глава третья
Я не знаю, как давно здесь нахожусь. Давно. Я не знаю, где я нахожусь. Где-то далеко. Я не знаю, по какой причине здесь нахожусь. Должно быть, в чем-то перед кем-то провинился. Я не знаю, долго ли еще здесь пробуду. Долго.
Этот мост невелик, но ему нет конца. До берега совсем близко, но мне туда не добраться вовек. Я иду, но не схожу с места. Медленно ли, быстро ли, бегом ли, ползком ли, прямо или зигзагом, с низкого старта или замирая столбом — толку никакого.
Мост сделан из железа. Он ржавеет, он шелушится, он весь в рытвинах коррозии. Это железо отвечает на мои шаги и прыжки тяжким мертвым звуком, таким тяжким и таким мертвым, что это, можно сказать, даже и не звук вовсе, а просто волны, проходящие через мой скелет к головному мозгу. Мост кажется отлитым целиком, а не склепанным из кусков металлопроката. Может, он и состоял раньше из деталей, но сейчас это одно ржавое целое; он ветшает и гниет как одно целое. А может, не склепанным, а сваренным или сплавленным. Да какая разница?
Повторяю, мост невелик. Он пересекает речушку, которую я вижу в просветах толстых чугунных брусьев, подпирающих высокие перила. Речка в этом месте прямая, она медленно вытекает из тумана, журчит под мостом, а затем, такая же прямая и медленная, пропадает в таком же точно проклятом тумане.
Я бы переплыл речушку за пару минут, да вот незадача — здесь водятся плотоядные рыбы. Собственно, я бы и по мосту добрался до берега, причем за гораздо меньшее время, даже если бы еле плелся.
Мост — это часть поверхности цилиндра, верхняя четверть. В целом он представляет собой большое полое колесо, через которое течет река.