Мотылек
Шрифт:
— Думаю, тетя будет нервничать, но везти его в таком состоянии я не могу. Если вы не против, может быть, он полежит здесь до рассвета? А потом я отвезу его домой. Между прочим, как бы лошадь там не замерзла, могу я...
— А, об этом уже позаботились. Грег поставил ее в стойло.
— Большое спасибо.
— Я пришлю кого-нибудь посидеть вместе с вами.
— Пожалуйста, не делайте этого, я и без того причинил столько беспокойства. Не годится так начинать Новый год.
Она не ответила, только пожелала:
— Спокойной ночи.
Он ответил:
— Спокойной
После ее ухода он подошел к камину, повернулся к нему спиной и постоял так некоторое время, глядя на лежавшего на полу дядю. Потом поднял глаза и обвел взглядом комнату. Утро Нового года, девятьсот четырнадцатого, и он стоит в гостиной этого большого дома, словно это его дом. А хотел бы он иметь такой дом? Нет, потому что это означало бы ответственность и необходимость командовать другими людьми, управлять их жизнью, а он не приемлет помыканий. Он в принципе не хотел бы никем управлять, от жизни он желал бы одного: быть хозяином самому себе. За последние недели в голове у него вертелась мысль, что хорошо бы снять где-нибудь небольшое помещение и начать изготовление мебели. Однако к этому не приступишь без каких-то средств, а как он мог накопить денег из того, что получает здесь? К тому же он потратился на Рождество.
Он снова посмотрел на дядю и подумал: бедная Кэрри! У нее хватило смелости признаться перед смертью... Да, но теперь-то, когда он оправдан в дядиных глазах, теперь-то он мог бы вернуться? По-видимому, мог, но этого не сделает, о нет, ни в коем случае. То, что этот человек вышел из дому в такую ночь, да еще по такому поводу, говорит о том, что он все еще одержим всепоглощающей идеей служения Господу и, скорее всего, не оставит и впредь желания наставлять других на путь истинный, а для Роберта это невыносимо, а значит, нет и дороги назад, в мастерскую.
Но он уйдет куда-нибудь, и не откладывая в долгий ящик. Да, так будет лучше, потому что этой ночью он начал переходить разделяющее их пространство, и всего несколько минут назад она против собственной воли — ну, конечно же, очень даже против собственной воли — пошла ему навстречу, хотя хорошо знала, что из этого ничего не может выйти, — так же хорошо, как это знал он. Поэтому самое лучшее — это убираться отсюда подобру-поздорову.
Во всяком случае, у него не хватит сил бороться с самим собой, в какой-то момент в нем все взорвется, он обнимет ее, сожмет и прогонит одиночество из ее глаз. Боже, никогда еще не приходилось ему встречать такого одинокого человека, как она.
В других условиях к этому моменту они бы уже поженились, и он бы уже разделил с ней постель, но в то же время в других условиях он ни за что не встретил бы женщины, как она. Там, откуда он вышел, женщин такого склада не бывает. Хорошие женщины — да, прекрасные девушки — да, но совсем не такие, как она. В ней есть что-то такое, что не поддается его пониманию, что-то такое, что притягивает его, как магнит железные опилки.
* * *
На следующий день она спустилась вниз в семь часов утра и увидела, что он приподнял голову
— Я положил его сюда ночью, ему было очень неудобно на полу.
— Его еще вчера следовало уложить в постель. Как он?
— Думаю, ничего хорошего, у него жар и начинает лихорадить. Пожалуй... пожалуй, нужно отвезти его домой.
— Но как? В таком состоянии нечего и думать везти его в двуколке.
— Нет, я уже подумал об этом. Вы не будете против, если я позаимствую телегу? У нее высокие борта, и можно уложить его на дно. Они прикроют его от ветра.
— Да, конечно. Мы положим туда матрац и укутаем одеялами. Конечно же, это очень хорошая идея. Кстати, вы сами-то поспали?
— Да, немного подремал.
— Что-нибудь поели?
— Руфи позаботилась. Все они встали рано и тоже почти не спали. Не знаю, как мне извиняться за беспокойство.
— Ну что за глупости. — Она нетерпеливо повела головой, и при других обстоятельствах ее самый обычный для таких случаев ответ вызвал бы у него в глазах озорной огонек. Но сейчас он только посмотрел на нее и тихо проговорил:
— Я сидел всю ночь и думал. В этом доме таится что-то странное, он порождает истории. Мне так кажется.
Она очень серьезно посмотрела на него:
— Не думаю, что дело в доме, дело в вас. Где бы вы ни появились, происходят истории. Есть люди, созданные так, что с их приходом место меняет атмосферу и начинаются бури. Ну, ладно. — Она быстро сменила тон и энергично кивнула: — Пойду скажу, чтобы приготовили телегу. И с вами может поехать Хаббард. Он отвезет вас туда и пригонит телегу обратно, а вы оставайтесь с дядей до прихода доктора. Я уверена, ваша тетя будет рада, если вы побудете с ней. — Она на миг задержалась, словно ожидая ответа. Но он ничего не сказал, и она повернулась и выбежала из комнаты.
Понадобилось четыре человека, чтобы перенести Джона Брэдли в телегу и уложить на матрац. Он никак не реагировал ни на что, казалось, даже не замечал, что с ним происходит. Женщины постарались хорошенько укутать его одеялами. Одеяла были из семейного гардероба, белые, толстые, в атласных пододеяльниках. Роберт обратил на это внимание и подумал: «Это глупо, они же запачкаются». Он никогда таких не видел и без труда мог догадаться, что ни Пегги, ни Руфи, ни Магги в жизни не положили бы такую прелесть в грязную хозяйственную телегу.
Выезжая со двора и потом, спускаясь по подъездной дороге, он видел Агнес, стоящую у окна в зале. На ней было темно-синее платье, и, освещенная бледным светом морозного утра, в высоком оконном проеме она казалась картиной, вставленной в белую раму.
Он постарался переключиться на то, что ему предстояло. Что, если дядя умрет? В известной мере могут посчитать, что и это его вина. Скажут, бедняга пришел в такую жуткую ночь просить прощения, и никто не обмолвится, что тот сам был виноват с головы до ног — по мнению большинства людей, мертвые всегда правы. Да не таким уж и плохим, скажут некоторые, был старина Брэдли. Да, у него были недостатки, а у кого их нет?