?? Мова
Шрифт:
Тут я представил, как из нейронов Ганина электричеством, химией и психопрограммированием вытравляются мова-коды, и вздрогнул. Употребляя без разбора и передыху, он сам сделал себя ходячей мова-бомбой, энциклопедией и учебником на ножках, не это ли логичный исход любого употребления? Другое дело, что не все до такого состояния доживают.
«Это решение суда является уникальным в правовой практике и соответствует той направленности на больший гуманизм, который был принят системой органов юстиции в контексте приближения северо-западных правовых стандартов к нормам, принятым в Китае и Японии», — в заключении истории журналист начал подражать интонациям судьи, каждое слово которого – приговор, обязательный для исполнения.
Я провел несколько месяцев в постоянном ожидании ареста. Потому что на принудительном лечении
Я вышел, Ганин сидел на лавочке, на той самой, где обычно жрал свои булочки. Он сидел и внимательно рассматривал землю под своими ногами. Одет был, несмотря на июльскую жару, в вязанную шапочку и теплую куртку. И вот (я же не знал…) я подлетаю к нему и спрашиваю: — Ганин, здорово! Ты чего так тепло оделся? Жара же на улице!
Он поднял на меня лицо – заросшее, похудевшее, он вообще очень сильно похудел, будто в куклу превратился, большую такую куклу с человеческим лицом. Так вот, он поднял голову, посмотрел мимо меня, улыбнулся, будто услышал шутку по радио, и говорит: — Потому так тепло и оделся, что тепло. Было бы холодно, я бы холодно оделся. И снова повесил голову, ища что-то под ногами, ковыряя носками ботинок землю. Я немного припух, но еще не понял, в чем дело. И спрашиваю у него: — Ганин, дружище, ты что тут делаешь? — Ищу, – ответил он. — А что ищешь? — Да вот, что-то потерял, – он снова повернулся ко мне лицом. – Потерял, а что, не помню. Тут мне стало страшно. Я калач тертый, меня напугать можно, разве что показав мне меня же в гробу. Но вот что-то екнуло в груди. Я ему говорю, уже другой интонацией, такой подчеркнуто спокойной: — Ганин, ты меня помнишь?
Он внимательно всмотрелся мне в лицо, отвел взгляд и произнес, как будто его собеседник находился где-то в стороне от меня. — Конечно, помню. Мы с тобой очень дружили. Наверное.
И вот что-то накатило. Я его обнял, уткнулся лицом в плечо, крепко сжал спину, а там, блин, кости одни. Прижался и говорю: «Ганин, Ганин». Наверное, он чем-то, каким-то остатками рациональности в своем воспаленном мозгу помнил, что когда-то приходил в этот офис, к этому входу. И пришел. А как зайти, подняться на лифте на третий этаж в сознании уже не осталось. Поэтому и сидел тут. — Ганин, ну ты помнишь? – я засмеялся, хотя щеки у меня уже были мокрые. – Шахматы, свертки, шыпшыну? Помнишь шыпшыну, Ганин? По его лицу прошла судорога, он отпрянул. Угол рта его подергивался. Не надо было об этом, не надо. Мы посидели еще какое-то время, помолчали. — А. Вот. Нашел, – он достал что-то из кармана. – Я нашел и просто забыл, что нашел. Он протянул мне раскрытую ладонь. В ней лежала шахматная фигура – ферзь с отломанной короной, которая должна была обозначать его монаршее достоинство.
Часть четвертая
Почему я сразу не отвез книгу ей? Чтобы оставаться интересным, нужно что-то иметь. У меня ничего ни для кого не было. Только книга. В которой было слово. Которое она искала. И которое делало меня интересным ей. Теоретически у меня было еще приблизительно около пятидесяти тысяч юаней – довольно интересная штука почти для любой минской красавицы, включая Ирку. Но Ирка
Когда человек становится никому не интересным, он умирает. Поэтому книга мне была просто необходима, чтобы продолжать существовать на земле. Да, я помню ее слова «ты молодой и красивый», помню пламенное прикосновение к моей руке. Но я помнил и то, как мгновенно она утратила ко мне всякий интерес, когда выяснилось, что я не могу вспомнить того самого слова.
Ночью люди становятся болезненно-сентиментальными. День своим холодным светом помогает понять расклады, а ночь пудрит мозги и сбивает с панталыку. Слава богу, что зимой ночи такие длинные, а дни проносятся, почти не задерживаясь на перроне, как пригородные электрички на полустанках. За ночи того месяца, что я искал слово в книге, я успел в подробностях представить себе целую счастливую жизнь с Элоизой: вот мы встречаемся. Потом встречаемся снова. Перебираюсь в чайна-таун, поближе к ней. Дальше вариантов было много. Иногда мне больше нравилась героическая смерть за мову плечом к плечу с Рогом, на следующий день я мечтательно млел перед net-визором, представляя, как становлюсь генералом триад, сменяю на этом посту Мастера благовоний, становлюсь равным ей, и мы спим в одной комнате.
Я начал изучать книжку в первый же вечер. Достал ее из тайника и жадно вчитался в сонет под номером 1 (всего их было 154). Буквы мовы были почти такими же, как русские, но с небольшими исключениями. Слова тоже частично совпадали. Но они располагались в строках в очень непривычных позах, окончания удивляли неуклюжестью, роды, падежи – все было другим, но при этом очень знакомым, потому что именно так, с неуклюжими окончаниями, со мной говорила она. После первого прочтения я даже не понял, о чем тот сонет Шекспира.
«Краса ніколі не памрэ на свеце, – говорил мне Шекспир ее голосом. — Тварэнні дзіўныя прыносяць плён. Пялёсткі вянуць на ружовым цвеце. Ды аднаўляе памяць іх бутон» [32] Слово «краса» было похоже одновременно и на «косу», и на «красоту», «Тварэнні» я понял сразу, но «плён» завел меня в полный тупик. Что могут «прыносіць» «тварэнні», тем более «дзіўныя»? Счастье, удовольствие? Может быть, имеется в виду что-то близкое к русскому слову «плен» или «тлен»? И дальше – «пялёсткі», которые были очень благозвучными, но непонятными, правда, поскольку они «вянуць» и «бутон» «аднаўляе» их «памяць», наверное, «пялёсткі» — это «лепестки».
32
Первая строфа 1-го сонета Шекспира.
Так я разбирал сонет за сонетом, с начала и до конца, и снова с начала. Слова, которые были похожи на искомое, я выписывал на бумажку и заучивал, а бумажку рвал на мелкие кусочки и смывал в унитаз.
Что интересно, мова почти не вставляла, хотя я до этого никогда не употреблял, и иммунитета у меня быть не могло. Наверное, когда относишься к чему-то как к наркотику, оно и ведет себя как наркотик. Но когда ищешь в этом ответ – оно превращается в путь, практику или даже науку. Только вот сны стали очень яркими, сюжетными, даже ярче реальности. И время от времени я проваливался в них еще до того, как ложился спать. А может быть, все то счастье рядом с Элоизой, которое я успел себе вообразить, и было тем самым максимально сильный приходом. Ни в каком другом мире, кроме мира наркотических глюков, этого происходить не могло.
Барыга Ганина жил в Зеленом луге около магазина «Детский Мир». Странное лоховское имя Сережа. Сережа, представляете? Нет, я, конечно, человек без предрассудков, я не считаю, что все русские дилеры должны зваться Залманами или Ахмедами. Но Сережа! Сережа? Сережа жил на третьем этаже стандартной хрущевки, на крыше которой в футбол играли дети, а мамы-армянки варили костяной суп хаш в огромных котлах. Первый этаж этого дома от старости осел под землю, из окон подозрительно пялились расписанные татуировками соотечественники, рожи у них были такие, что просто за имя Сережа они по идее должны были порезать человека на мелкие лоскутки.