Мой генерал
Шрифт:
Сейчас невозможно было себе представить, что днем там деловито копошатся птицы.
Стояла тишь, только далеко, в деревне, размеренно и непрерывно лаяла собака, и музыка доносилась как будто не снаружи, а изнутри дома.
Впрочем, так оно, наверное, и было — танцы уже начались.
Федор Тучков, ее нечаянный компаньон, завозился рядом, достал сигареты и предложил Марине несколько перекошенную от лежания в кармане пачку. Марина посмотрела на пачку с отвращением.
— Нет, спасибо, — отказалась она, — я
После чего они глубокомысленно закурили.
— Что за тайны? — как будто про себя пробормотала Марина, надеясь, однако, что он услышит, — Юля с Сережей какими-то загадками говорили, и Вероника теперь тоже.
— Тоже, — согласился Федор Тучков и не добавил ни слова.
Марина некоторое время помолчала, а потом все же не выдержала:
— Как вы думаете, о чем это она… то есть Вероника… Ведь это была Вероника, да?
— Да, — подтвердил Федор. — Это была Вероника, совершенно точно.
— О чем она разговаривала? И с кем?
— Понятия не имею, — признался Федор безмятежно. — А как вы думаете, о чем?
— Как о чем?! — поразилась Марина. — О трупе, конечно. О том, в пруду.
— А есть еще какой-то?
— Что?
— Труп.
— Нет, — удивилась Марина, — больше нет. По крайней мере я ничего не слышала.
— А почему вы думаете, что о трупе? Про труп не было ни слова.
— Она сказала — «видишь, что творится» и еще «я не могу с тобой встречаться после того, что ты сделал»! О чем это, по-вашему?
— По-моему, это может быть о чем угодно.
Кретин. Самый натуральный.
— Тайно, в каких-то кустах, — продолжала Марина, — с кем она могла там встречаться?
Федор затянулся — оранжевый отблеск сигареты осветил его подбородок, растекся по вылезшей к вечеру светлой щетине.
— С поклонником? — предположил он.
— Ночью, в кустах, с поклонником?! Она что, мусульманская жена? И ее за измену могут закидать камнями на площади? Зачем ей встречаться с поклонником ночью в кустах?!
— Не знаю, — признался Федор Тучков.
— Она из Москвы, значит, и поклонник должен быть оттуда! Отсюда до Москвы на поезде сутки ехать. Вы думаете, что он специально к ней на свидание сутки ехал? Или он местный? Из деревни?
— Не знаю.
Марина сосредоточенно посмотрела на него:
— Нет. Поклонник тут ни при чем. Дело в чем-то другом.
— Может, кофе еще выпьем? Или чаю? У меня есть чай в номере. Я могу принести, — предложил Федор, решительно не желая втягиваться в «детективные» разговоры.
Марина посмотрела в темную массу зелени. Сидеть на балконе было неуютно, казалось, что оттуда на нее кто-то смотрит. Она еще разок с опаской глянула вниз и вернулась в комнату. Федор Тучков притащился за ней и даже дверь на балкон прикрыл.
Внизу, из темноты кустов, за дверью внимательно наблюдали. Как только колыхнулась белая занавеска, приглушая
Пока Федор ходил за чаем, Марина думала, не рассказать ли ему про ту самую деталь. Не то чтобы она вдруг уверилась в его дедуктивных способностях, но ей очень захотелось поделиться хоть с кем-нибудь.
Два часа назад ей не хотелось ни с кем делиться, а теперь вот захотелось — потому что Сережа с Юлей на дорожке говорили непонятно о чем и еще потому что Вероника пряталась в кустах и тоже говорила непонятно и странно, даже зловеще.
Или просто ей так уж захотелось получить свое «настоящее приключение»?
Вернулся Тучков, принес три разноцветные чайные коробки.
— Это черный цейлонский, это зеленый, а это фруктовый, — обстоятельно объяснил он, выставляя коробки одну за другой на стол, — вы какой предпочитаете?
— Мне все равно.
Тут он полез в карман, порылся и конфузливо выложил рядом с разноцветной пирамидой здоровенный лимон.
— Лимончик, — тихо признался он и зарделся, — очень люблю с лимончиком!
Марина посмотрела на него с состраданием — грустно, когда мужчина такой кретин.
Наверное, бессмысленно с ним «делиться». А может, и нет. Может, как раз хорошо. Рассказать хочется, а он так глуп, что все равно ничего не поймет, будет только переспрашивать с наивным, заинтересованно глупым видом.
— Разрешите?
— Что?
— Разрешите мне ополоснуть чашки? После кофе.
Марина вздохнула:
— Разрешаю.
Он аккуратненько взял в каждую руку по чашке и пошел в ванную.
Раздумывая, Марина включила телевизор.
Боже мой! Матвей Евгешкин сидел в застенке — плохие люди, обозлившись на то, что он палил по ним из танка, заперли его в кутузку. С ним вместе в кутузке оказался его сподвижник по доброте. Вот сидели они там и писали «на волю» почти революционные воззвания, которые отказывалась публиковать местная коррумпированная газета.
Весь ужас заключался в том, что все это показывалось до невозможности «сурьезно»: со слезой, с пафосом, без капли юмора или иронии.
Бедный Матвей Евгешкин! Как трудно ему живется на свете.
Марина переключилась на футбол — пятая отборочная группа, — а тут и Федор Тучков явился, осторожно поставил на стол чистые чашки.
Марина посмотрела на него. Он любовался чашками — каждая была выставлена точно на середину блюдца, а справа помещалась блескучая ложечка. Федор Тучков подумал, подумал и в центр, между чашками, водрузил сахарницу. Получилась композиция «Вечернее чаепитие, или eleven o'clock tea».