Мой генерал
Шрифт:
На Марину напал столбняк. Вот просто взял и напал и поверг в неподвижность. Сопротивление бесполезно.
— Что вы на меня так смотрите? — спросил Тучков Четвертый и перестал утираться. — Мне, право, неловко.
— Это… вы? — зачем-то спросила Марина.
Федор оглядел себя.
— Это я, — заключил он, оглядев, — а что?
Тело было совершенным — эпоха Возрождения, шутка ли! — и блеск чистого пота на верхней губе, и крепкая шея, и длинные мышцы загорелых ног, которыми он переступил, и плотные шорты, и белые зубы.
Нет,
— Федор! — нетерпеливо позвала с корта Вероника. — Ну сколько можно? Я же жду!
Тут Федор Тучков тоже как будто очнулся, засуетился, кинул свое полотенце на лавочку и потрусил на площадку. Марина смотрела на его ноги.
— С каким счетом выиграли, Федор?
Тот самый седовласый, что собирал мячи, засмеялся в отдалении:
— Хоть бы самолюбие мое пощадили, Вероника!
— И с каким?
— Шесть — три, шесть — один, шесть — четыре.
Вероника фыркнула:
— Всего три гейма сгоняли? Слабаки!
— Он для вас силы берег! А вы все проспали!
— Да ладно! Я даже не умылась! Вскочила и побежала, дед даже не понял ничего.
Марина все смотрела, глаз не могла оторвать, хотя мама и караулила и приказывала отвернуться и идти своей дорогой.
Он почти не двигался, как будто отдыхал, ракетка взблескивала в руке, удары ложились один за другим — под сетку, на заднюю линию, под сетку, на заднюю линию, и так до бесконечности. Вероника носилась, топала, чуть не падала, и в конце концов обиженно, как девочка, закричала:
— Ну, Фе-едор! Ну, хватит!
— Что такое? — удивился он. — Уже устали?
Под сетку, на заднюю линию. Под сетку, на заднюю линию. Под сетку…
— Доброе утро, Мариночка. Вы сегодня купались?
Нет, она не купалась! Бассейн только-только открылся, где она могла купаться сегодня?! В пруду, где раньше «купался» утопленник?!
— Доброе утро.
Элеонора Яковлевна, мамаша сорокалетней Оленьки, которая «плохо кушала», сладко улыбалась. На голове у нее были свежие кудри, а в руке корзиночка.
— Купила малинки, — сообщила Элеонора Яковлевна интимно, — может, Оленька поест. Изводит себя голодом! Изводит и изводит! Скоро от нее ничего не останется! А я не могу на это смотреть, не могу!
Марина была уверена, что чем меньше «на это» смотреть, тем меньше Оленька станет изводить себя голодом, ибо всем известно — чем меньше зрителей, тем короче спектакль. Но материнское сердце не камень. Нет, не камень.
— Вы… в деревню ходили? — спросила Марина просто так.
Ей очень хотелось еще немножко посмотреть на Федора Тучкова — как он играет в теннис, и как напрягаются мышцы на длинной руке, и блестит ракетка, и он отряхивает пот с загорелого лба, и…
— Бегала, бегала в деревню! Пришлось рано встать, но для любимой дочери я готова на все, буквально на все! Мы готовы на все ради наших детей! Верно, Мариночка?
— Я…
— Как?! Вы что, тоже не замужем?!
— А… кто еще не замужем?
Элеонора Яковлевна сообразила, что сделала некоторую тактическую ошибку, и взяла Марину под руку, собираясь повести за собой, но тут Вероника на корте снова завопила:
— Федор, черт вас подери, ну сколько можно?!
— А вы двигайтесь, двигайтесь, не спите!
Тут и Элеонора Яковлевна внезапно обнаружила, что атлет на корте — суть Федор Федорович Тучков, сосед по столу, вечно облаченный в дикие спортивные костюмы, причесанный волосок к волоску и вежливый до приторности. Как будто влекомая невидимыми, но могущественными силами, она сунула Марине корзиночку, подошла к сетке и взялась за нее обеими руками. На пальцах взблескивали драгоценные камни.
— Федор Федорович, я вас не узнала! Это вы? Как мило!
— Это я, — признался Федор, извинился перед Вероникой и подошел к забору — вежливый!
Марина независимо усмехнулась и стала разглядывать ягоды в «корзиночке». Они были крупными и лежали одна к одной. Марина исподлобья быстро глянула в спину Элеоноры Яковлевны, выбрала самую большую и отправила в рог. Под языком стало сладко и холодно, и острый, ни с чем не сравнимый аромат, который бывает только у малины и только в июле, сразу ударил в нос. Марина зажмурилась.
— Боже мой, как это замечательно! — восклицала Элеонора Яковлевна, держась за сетку всеми пальцами, как мартышка в зоопарке, измученная сидением в клетке. — Как замечательно, Федор, что вы играете в теннис! Моя Оленька мечтает, просто мечтает научиться! Вы должны ее научить! Пообещайте мне, что вы этим займетесь, Федор!
— Станьте в очередь, — предложила издалека вредная Вероника, — последним занимал Геннадий Иванович.
Элеонора Яковлевна не обратила на девчонку никакого внимания.
— Федор, вы просто обязаны! Оленька бредит теннисом! Она смотрит по телевидению все игры подряд, от первого до последнего… этого… как его… от первого до последнего периода!
Вероника невежливо фыркнула. Федор остался невозмутимо-галантным, в любую минуту готовым к любым услугам.
Нет, все-таки он кретин, хоть и превратился волшебным образом из мешка с соломой в атлета эпохи Возрождения!
Марина опять воровато оглянулась по сторонам и вытащила еще одну ягоду, опять кинула в рот и зажмурилась от счастья.
Когда глаза открылись, неожиданно обнаружилось, что Тучков Четвертый смотрит на нее из-за сетки. Просто глаз не отрывает.
Что такое?
У нее не было никакою опыта, и она понятия не имела, что может означать пристальный и странный мужской взгляд, от которого как будто делается горячо лицу, а позвоночнику, наоборот, холодно. Она поняла только одно — он видел, как она потихоньку таскает из чужой корзины чужие ягоды, и стремительно покраснела. Даже дышать стало трудно.