Мой генерал

Бакланов Григорий Яковлевич

— Когда?

— Когда деревья были большими…

— Что-то было, чего-то не было. Книг стало больше. Полок… Между прочим, на этом диване ты спал.

— Это звучит как: на этом диване родился Лев Толстой.

Он сел на диван.

— Курить здесь можно?

Я поставил пепельницу. Он затянулся несколько раз, вдавил сигарету, встал.

— Можно я не буду врать? Жуткое дело, когда врешь человеку, которого ты… В общем, мне вот так надо сто гринов. Выручишь? Срок — месяц. Это- железно.

Я

засуетился в душе, будто не он, а я прошу в долг. Я знаю, что такое просить в долг, дважды в жизни мне приходилось. Мне нужно было, помню, пятьсот рублей, пятьсот тогдашних рублей. Но я сказал: пятьсот или четыреста… Он посмотрел на меня, близкий мой товарищ, будто оценивая, решая, сколькими может рискнуть.

Сказал: четыреста. Больше я никогда не просил в долг. И я понимаю Витькину развязность, эти «грины». Парень, кажется, не потерял совести, это — главное.

Я только успел дать ему сто долларов, он засовывал их в задний тугой карман джинсов, когда дверь кабинета открылась. Юлька:

— Я думала — мама пришла…

— А это что за явление? — он смотрел на нее во все глаза.

— Это явление зовут Юлька, — и подала ему руку. — Я знаю, кто ты. Ты здесь был, когда меня еще не было.

И вдруг мучительно покраснела. Всей ее смелости хватило на две фразы. Дочка моя…

А он хоть бы догадался не заметить. Я видел сейчас Юльку его глазами.

Длинноногое дитя. В шортах с бахромой — обрезала свои старые джинсы, — рубашка узлом завязана на животе, а мордочка детская, душа смотрит из карих Таниных глаз.

— Какие люди вырастают, пока я отсутствовал!.. Дядя Олег, это сколько же я отсутствовал? Лет пятнадцать, шестнадцать? — и оглядывал ее, как портной заказчика.

— Эй, моряк, ты слишком долго плавал! — под оценивающим взглядом в тон ему ответила Юлька.

Внизу, увидел я в окно, стоит такси, две халды крашеные, метлы рыжие, оперлись о машину спинами, ждут, и парень обезьяньего вида приплясывает перед ними. И — наше дитя.

Потом я так же сверху видел, как появился Виктор, как они враз оживились, полезли в такси, захлопывались дверцы, такси отъехало.

— Это — он? — Юлька принесла фотографию и показывала мне: Таня, он, я. Все это до ее рождения. — Какой смешной!

И рассмеялась. Почти тут же пришла Таня:

— Ты что ж задержать его не мог? Я бы хоть посмотрела. В детстве такой это был хороший мальчик.

Ему деньги жгли задницу, твоему мальчику, хотелось сказать мне. Но сказал только:

— В детстве все мы хорошие.

Таня внимательно посмотрела на меня, спросила Юльку:

— Как он тебе показался?

— Волк!

И, захохотав, убежала к себе, сверкая босыми пятками.

Таня сказала:

— Могу представить себе, с каким лицом ты его встретил.

— Ты

бы видела, какие девки ждали его внизу.

— А ты в его возрасте был, конечно, святой.

— Ну уж во всяком случае…

— Брось, пожалуйста, мне все понятно. Когда что-то хоть краем касается твоей дочери, ты становишься невменяемым.

Я не ответил. Разумеется, про деньги я ей не сказал. Но весь этот месяц я помнил и ждал. Не денег ждал, главное проверялось, ведь не чужой он мне.

День в день (впрочем, в этот день я как раз забыл и думать) подъезжаю я на своих потрепанных «Жигулях» к дому, Витька сидит на скамеечке, курит. Вид потасканный, небрит, какой-то вроде озябший. Я запирал машину, когда он подошел:

— Дядя Олег, ничего, что деревянными? По курсу.

А я, честно говоря, ждал: сейчас попросит еще, вот чего я ждал, судя по его виду.

— Тут двадцати пяти рублей не хватает, — предупредил он.

— Давай так, — сказал я, включая сигнализацию. — Тебе они сейчас нужны, оставь себе. Отдашь, когда сможешь.

Он поколебался:

— Честно?

— И пойдем к нам. Мне в тот раз от Тани досталось.

— В таком виде?

— А что вид? Будущий нобелевский лауреат грузил дрова. Или ты цемент разгружал?

Кстати, мама когда возвращается?

— Там дело сложное, этот какое-то назначение высиживает. Ждет. Я бы сейчас пивка холодненького. Для души.

Мы взяли в магазине несколько бутылок пива. Дома никого не было: Юлька — в школе, Таня в своей школе. Пиво было тепловатое, но пару бутылок мы открыли, остальные поставили в холодильник.

— В ванной моя бритва, — сказал я. — Брейся, купайся, часок поспишь, пока все придут.

Он искупался, постирал носки, хотел было надеть их сырыми, мол, на ноге высохнут, но я дал ему свои, новые. Уложил его в кабинете на том самом диване, принес подушку, плед.

— Погружаюсь в детство золотое, — сказал он и укрылся с ухом, как бывало. Он проспал часа три, и в доме все это время ходили на цыпочках. Я объяснил, что всю ночь он разгружал мешки с сахаром. С каким сахаром? С гуманитарным, разумеется…

— Никогда в жизни так не спал! — объявил Витька, проснувшись.

Таня узнавала его и не узнавала. Потом мы все четверо обедали на кухне. Я всегда хотел, чтобы у меня были сын и дочь. Я смотрел на них и чувствовал: блаженная тишина снизошла на нас. За столом о чем-то говорили, смеялись, он, как старший брат, смотрел на Юльку, а я слышал эту ниспосланную мне тишину.

Вечером в комнате у Юльки слышна была музыка и негромкие их голоса. Мы с Таней смотрели телевизор. Я вдруг обнял Таню. В двенадцатом часу все так же дверь в комнату Юльки была закрыта, слышна была музыка.