Мой генерал
Шрифт:
На свободную тарелку она клала мне закуски все подряд, но тут стали произносить что-то во здравие юбиляра, все поднялись, мы тоже стояли с рюмками.
— Знаешь, тут поговорить не дадут. Вон я вижу столик…
Надя накинула на голые плечи жакет, красивый и дорогой. У зашторенного окна стоял круглый столик с букетом в вазе, два мягких стула. На один из них она повесила свою ковровую сумочку, подошла к метрдотелю, тот почтительно слушал.
Вскоре явился официант в белом мундире с золотыми пуговицами, ваза была убрана, белая скатерть
— Ну? Как ты? — она смотрела, как бы пытаясь разглядеть во мне то, чего раньше не увидела. — Фамилия твоя на слуху. Даже — по телевизору. Мы, в Италии, первую программу постоянно…
Официант принес бутылки, с тихим хлопком открыл шампанское, из горлышка потек сладкий дымок, налил. Рукой в перстнях Надя подняла бокал, в нем шипело и постреливало, а она смотрела на меня тем взглядом, от которого когда-то таяла моя душа, распластаться готова была у ее ног. И она легко переступила на тонких каблучках. Я ей благодарен за это. Много времени прошло, пока я смог себе это сказать. Считается, кто пил, бросил — будет пить; курил, бросил — будет курить; любил, бросил — не будет любить. Только не поверит она, вижу — не поверит, что все умерло, остыли угли под пеплом. Ей надо, чтоб ее любили, она из породы коллекционеров. А может, не умерло так уж насовсем? Испытал же я холодную брезгливость, когда пожимал руку этого мертвеца в золотых очках: и он спит с Надей.
Шампанское было ледяное, хорошо пошло по душе.
— Как мы там за вас волновались, когда это… ГКЧП… — говорила Надя. И — глуше, сердечней: — Я за тебя волновалась, места себе не находила.
В удлиненных тушью, подкрашенных ее глазах блеснули слезы. Платочком она осторожно промокнула их.
Кто-то еще произносил тост, звенели по бокалу, требуя тишины, хлопали пробки.
— Но Москва… Вы здесь, наверное, не замечаете перемен, но когда приезжаешь оттуда… Москва — европейский город. Магазины завалены. Есть абсолютно все.
— Только деньги не продают. Покажи мне Витьку, — попросил я.
Раскрылись двери в конце зала, оттуда в два строя вышли официанты, высоко неся подносы с горячим. Торжественный марш. В зале было уже шумно, люстры светили сквозь сигаретный дым. Надя, не докурив, вдавила сигарету в пепельницу, вместе с дыханием остатки дыма выходили из длинных ее ноздрей. Я видел, как она, все такая же гибкая, идет между столиками, с кем-то здороваясь, кому-то — легкий взмах руки. Возвращалась с сыном. Она была ему по плечо.
— Ну? Каков у меня сын? — говорила она с живостью девочки. — А ты что же, не узнаешь? Это — дядя Олег.
— Дядя Олег?
— Да, Витя. Не смущайся, что не узнал.
— Дядя Оле-ег!
Меня тронуло, как он это сказал. Я похлопал его по спине, мы как бы обнялись.
Боже мой, как время мчится! Да не время, жизнь целая им прожита, новое поколение выросло и отодвигает нас к краю обрыва, а мы чего-то хорохоримся, пытаемся их поучать. Юлька не снисходит до споров
— Нет, за это надо выпить, — говорил тем временем Витя и наливал нам и себе.
— А тебе не хватит? Я и сама другой раз себе не верю, что у меня уже такой сын, — гордилась Надя. — Делают сейчас работу на нобелевскую премию.
— Ма-ать!
— Что «мать»? Я что-то не то говорю? Пожалуйста, не скромничай!
Витя улыбнулся, как бы призывая прощать естественное материнское заблуждение. Мы чокнулись, выпили. Издали строго блеснули золотые очки отчима.
— Иди, пожалуйста, — сказала Надя. — Нам с дядей Олегом надо поговорить.
Мы посмотрели ему вслед.
— Я сама себе другой раз не верю, что у меня такой сын, — повторила она, забыв.
— Мы когда идем с ним по улице, нас принимают за брата с сестрой.
— Ты чудно выглядишь.
— Две страсти у парня: наука и гонки. И каждая из этих страстей забирает его целиком. Когда он за рулем… У меня сердце обрывается. Но я его понимаю. Дороги там прекрасные, поставь в машине стакан воды, не плеснется. Но что он выделывал!..
Мечта — стать автогонщиком.
— Пусть лучше останется мечтой.
— Обычное наше здешнее деревенское представление. Ты, конечно, знаешь футболиста Гаскойна, слышал во всяком случае? Между прочим — это потомок поэта шестнадцатого века. Кто знает поэта Гаскойна? Ты знаешь? А футболиста Гаскойна знают все.
— Ты права, — сказал я. Сравнение это не сейчас пришло ей на ум, это была готовая, уже опробованная фраза. Через триста лет вряд ли кто-нибудь скажет: это потомок футболиста Гаскойна. Но возражать смешно.
— Ты права.
Она рассмеялась:
— Я всегда права.
К столу шел ее муж.
Дома я рассказал Тане, что видел Витьку, какой он огромный стал.
— Что ж ты его к нам не позвал? — набросилась на меня Таня.
И я понял, почему не позвал. Такому парню девки сами вешаются на шею. Я из-за дочки нашей, из-за Юльки, не позвал его.
Глава VIII
Но и месяца не прошло, явился он сам. Звонок. Я пошел открывать, полагая, что это Таня. На площадке было темновато, перед дверью стоял парень в свитере, в джинсах, в кроссовках. Рукава свитера подсучены.
— Сцена из оперы «Не ждали». Дядя Олег, это — я.
— Как ты нашел нас?
— Найти тебя… вас… в Москве — это не бином Ньютона.
— Не снимай.
— Я честно и долго вытирал ноги. Там, за дверью. Но все равно вы — человечный человек! Дядя Олег, можно я буду говорить «ты»? Честное слово, у меня просто язык иначе не поворачивается.
Мы были уже в моем кабинете, здесь почувствовалось: от него попахивает коньяком.
Он оглядывал кабинет.
— Здесь раньше тоже так было?