Мой класс
Шрифт:
Дверь Галиной комнаты отворяется – и на пороге…
– Черемшанский? Шура? – говорю я неуверенно.
– Черемшанский. Шура, – отвечает он.
Я хватаю его за руку и тащу к своей комнате; ключ у меня никак не попадает, куда надо, и не поворачивается. Шура отводит мою руку и отпирает дверь.
– Рассказывай, ну рассказывай скорее! Где ты был? Почему не писал? Я только что о тебе думала – и вот ты тут!
Сперва мы говорим бессвязно, то и дело перебивая друг друга и почему-то стоя. Потом, спохватившись, я усаживаю его в единственное своё кресло и снова прошу:
– Расскажи, всё подряд расскажи, с самого начала.
…Мы
Я думаю, это решение у него сложилось так же, как и у меня: мы очень любили Анну Ивановну. С самого детства она была для нас тем человеком, на которого хотелось походить во всём.
«Знаешь, – часто говорил Шура, – ведь всякое бывает настроение. Иной раз кажется: всё у меня плохо и никогда ничего хорошего не будет… Приду к ней, посижу немного – и ухожу так, словно всё хорошо и ничего плохого не было. Тепло около неё! Тепло и ясно. Умеет она создавать вокруг себя такой особый климат. Завидное качество – нам бы так!».
У самого Шуры характер был совсем иной. Его далеко не все любили в классе. Многим досаждал его насмешливый, острый язык; это был уже не юмор, как у Анны Ивановны, а ирония – и презлая. Но Анна Ивановна говорила: «Он у нас как черепаха – панцырь жёсткий, а внутри мягко». И это было верно. С теми, к кому Шура привязывался, с кем он дружил, он умел быть очень сердечным и братски ласковым.
Мы кончили десятый класс накануне войны. Я поехала с братом в Ленинград. Шура собирался с туристами на Кавказ. Вернувшись в Москву, мы уже не застали его. Только путь его привёл не на Кавказ, а в Горьковское артиллерийское училище и оттуда через полгода – на фронт. Он писал Анне Ивановне, и мне, и ещё некоторым нашим школьным друзьям, но письма эти становились всё реже, всё скупее, а последнее время и вовсе перестали приходить. Мы знали только, что Шура жив и находится где-то на Украине. И вот он здесь, у меня, сидит и привычно постукивает пальцами по краю моего кресла. Внешне он всё такой же: светлые волосы над высоким выпуклым лбом; серые, глубоко посаженные глаза под густыми, темнее волос, бровями смотрят пристально и насмешливо; твёрдый маленький рот трогает та же колючая усмешка. Тот же человек – и всё-таки другой, не похожий на прежнего моего школьного товарища.
Что же с ним было? Фронт. Окружение под Киевом. Полтора года в партизанском отряде на Украине. Ранение, госпиталь, снова фронт. Он не умеет или не хочет рассказывать подробности.
Я очень рада ему. С ним можно говорить о брате – он знал и любил его. С ним было связано в моей жизни столько
– Как странно, – повторяю я: – всю дорогу о тебе думала, и вот, пожалуйста, ты тут!
– А я очень часто представлял себе, как это будет. Так часто, что ничего странного уже не вижу.
– Но почему ты не писал?
– Очень хотел видеть.
– Ну, извини, это нелепое объяснение!
– Я знаю, что нелепое. Но ты поверь: так хотел видеть, что не мог писать – слова получались не те.
– Да уж я бы как-нибудь поняла, ведь не один день знакомы. Кого ни встретишь, первый вопрос: «Где Шура?» И Анна Ивановна тоже: «Напиши о Шуре, как он, что с ним?» А я сама ничего не знаю.
– Понимаешь, я очень надеялся выбраться в Москву, мне нужно было видеть и разговаривать, а писать не мог. Ты уж поверь! – повторил он. – Мне Татьяна Ивановна, пока я у неё сидел, рассказала отвоем житье-бытье. Говорит, никого не видишь, нигде не бываешь, только в школе. Сердится, говорит: «Совсем свету белого не видит с этими мальчишками!» Правда?
– Пожалуй, правда. Но посуди сам: четвёртый класс, да ещё мальчишки – это не просто.
– Завидую! – Шура встал, прошёлся из угла в угол, потом сел на ручку кресла. – Очень завидую тебе! – повторил он. – Очень хочу в школу. После фронта ещё больше, чем прежде!
По тому, как звучал глуховатый Шурин голос, как оживилось его лицо, утратив обычное насмешливое выражение, я поняла: это и есть сейчас самое главное для него. Но ведь и для меня это тоже главное.
– Знаешь, я очень огорчилась сначала, когда мне дали четвёртый класс. Показалось даже обидно: кончила институт – и вдруг в начальную школу. А теперь даже рада. Очень интересно начать с четвёртого класса.
– Ещё бы! Но знаешь, и этого, по-моему, мало. Я возьму первый класс – понимаешь, первый! – и доведу до десятого. Вот тогда с полным правом можно будет сказать: мои ученики!
– Авторское самолюбие! – засмеялась я. – Нет, нет, я понимаю, не сердись.
– Я и не думаю обижаться. Быть бы нам такими авторами, как Анна Ивановна… тогда и наши произведения, может быть, получатся не хуже. У неё ведь – говорю в данном случае о себе – не всегда был в руках благодарный материал… Я завтра же пойду к тебе, посижу у тебя на уроках. Это можно?
– Ох, лучше не надо! Я привыкла к тому, что взрослые бывают на уроках – и директор, и завуч, и методисты. Но чтоб ты или Анна Ивановна… нет, об этом я и думать не могу! При своих ещё больше неловко…
– Ну, послушай, ведь это нелепо! Приехать в Москву и не побывать у тебя на уроке – извини, это просто невозможно. Я бы тебя пустил к себе – и пущу, увидишь!
– Значит, ты не передумал?
– Я ни о чём больше не могу думать – это вернее. Меня уже приняли на заочный математический.
– Какого института?
– Киевского педагогического.
– Так ты не насовсем приехал?
– Нет, вернусь на Украину. Сейчас мне предлагают быть корреспондентом «Комсомольской правды» по Сталинской области. Это очень интересно, только не знаю, справлюсь ли. Ведь, кроме школьных сочинений да писем, я, ты знаешь, литературным творчеством не занимался. Но, как бы там ни было, буду работать и учиться. Понимаешь, в последние месяцы работал инструктором по школам в обкоме, много бывал среди ребят, среди учителей – и так не терпится притти в класс не гостем, не знакомиться, а учить! Никакими словами не скажешь, до чего интересно!