Мой космос
Шрифт:
Еще ни один парень не готовил мне ужин.
Усталость оставалась во всем теле еще долго. Она медленно текла по венам, тяжестью сдавливала виски, легонько кололась в кончиках пальцев. Так бывает, когда переживаешь что-то плохое, когда долго плачешь, или волнуешься. Нервные клетки неминуемо мстят нарушителю собственного покоя. Врачи часто говорят, что они не восстанавливаются.
Нет. Не правда. Не восстанавливается человек - их владелец. Любая ссора, любой стресс, крики
Я перебралась с дивана к барной стойке. Дима с гордым видом сообщил, что ужин готов.
– Вот, прошу, - он поставил передо мной тарелку.
– Димка, это же шедевр!
– Мой скромный талант творить прекрасное, - развел руками художник.
На тарелке лежало настоящее произведение искусства. Яичница с двумя аккуратными желтками, один из которых был солнцем, а второй спасательным кругом на борту кораблика. Диме удалось кетчупом нарисовать целый морской пейзаж.
– Ну как ты?
Я отщипнула кусочек хлеба и неуверенно хмыкнула.
– Не знаю еще. Ощущение, как будто меня избили.
– Как именно избили?
– невзначай спросил он.
– В смысле?
От неожиданности вопроса я чуть не выронила вилку.
– Ну, - Дима мечтательно закатил глаза к потолку.
– Избить могут по-разному. Например, легкий вариант - это толкнули и ударили в глаз - считай отделался испугом. Если изобьют посильнее, то будет кровь, ссадины, сотрясение мозга. Следующая ступень - это переломы. Знаешь, самые страшное, если сломают ребро. Дышать и двигаться просто невыносимо становится, каждый глоток воздуха дается с трудом. Могут, конечно, и тяжелые увечья нанести - разрыв внутренних органов, кровотечения, реанимация. Сюда я бы еще приписал тяжелые металлические предметы и камни. Про орудия пыток умолчу - это чересчур. А вот арматура бьется больно и шрамы потом остаются. Но - нет, вру!
– самым распространенным оружием была и остается бита. Глядя на нее как-то сразу появляется такое дикое желание бежать. Так что, как тебя избили?
Я сидела, замерев с недонесенной до рта вилкой, и круглыми глазами смотрела на Димку.
Говорят, все творческие люди в какой-то мере шизофреники, но, мне сдается, еще садисты и маньяки.
– Наверное, со средним ущербом.
Он мягко улыбнулся.
– Значит, скоро переломы срастутся, а ссадины затянутся свежей кожей. Правда, чуть медленнее, чем физические, но все-таки заживут. Ты чего не ешь? Совсем невкусно?
– Нет, все отлично, вкусно. Просто ты так правдоподобно говорил об избиениях.
– Понимаю, тема не из приятных. Зато прочувствованная на себе.
– Серьезно?
– Абсолютно. В школьные годы травматология была моим вторым домом. Так что о ранах
В голубых глазах почудилась мимолетная грусть, какая-то древняя и извечная. Так может смотреть лишь человек, знакомый со страданием не понаслышке. Я ничего не знаю о нем, но, кажется, он из таких.
– Что у тебя случилось, Рита?
– Это долгая история.
– А я не тороплюсь.
– Дим, брось. Зачем тебе мои проблемы? Я скоро уйду.
– Глупости, - с неожиданной твердостью возразил парень.
– Куда ты денешься на ночь глядя?
– Вызовешь мне такси.
– Не вызову. Еще чего. Остаешься здесь, а утром пойдешь куда хочешь. Домой сейчас позвоним.
– Нет!
– я даже привстала, выкрикивая это.
– Не хочу туда звонить.
Дима, вздрогнув от моего возгласа, примирительно развел руками.
– Ладно, хорошо. Домой не звоним. Но, ты же расскажешь, что произошло?
– Правда хочешь знать?
– Правда.
– Слушай тогда...
Мой монолог занял почти час.
Я говорила слово за словом, быстро и нетерпеливо, едва успевала за воспоминаниями. Впервые появилась возможность высказаться кому-то постороннему. Тому, кто не знает ничего изнутри, кто сумеет рассудить со стороны.
Дима слушал внимательно, не перебивал, не задавал вопросов, лишь иногда понимающе кивал. Я смотрела на его плечи, прикрытые пестрой клеткой рубашки, на его руки с аккуратно состриженными ногтями, на браслет из деревянных косточек с круглой блестящей монеткой. Такие носят на удачу. Смотрела на его лицо, серьезное не по годам(впрочем, не знаю, сколько ему лет) и вместе с тем такое по-детски простое. Над уголком глаза поселилась родинка, маленькая и почти незаметная - я увидела ее только сегодня, когда Дима находился на расстоянии вытянутой руки.
А он рассматривал меня. Взгляд, не маслянистый и жадный, как у недавнего начальника, а чистый и изучающий, мягко скользил по телу и ощущался физически. Он медленно касался лица, шеи, дотрагивался до ключиц и падал вниз. Мне уже не было неприятно или неуютно. Наоборот, хотелось, чтобы он смотрел как можно дольше.
Мы не включали свет - в комнате горел лишь слабый ночник. Шторы легонько колыхались от ночного ветерка, а через открытое окно слышались отголоски гитарных переборов.
– Сосед учится играть, - объяснил Дима, когда я замолчала.
– Я бы мог сказать тебе, что сочувствую, но это будет глупо.
– Ты считаешь, я в чем-то виновата сама?
– Нет. Просто встала не с той ноги сегодня.
– Мне иногда кажется, что я ни с той ноги родилась.
– Но родилась же. Значит, есть какой-то смысл твоего существования.
– Ты так считаешь?
– Должен же я уговорить тебя согласиться на портрет.