Мой мастер
Шрифт:
Чему меня учила Виноградская? Ничему. Но вот это состояние могла вызвать она одна. Как экстрасенс, устанавливала невидимые ладони над моей головой, и все волосы дыбом, и мозги дыбом, все во мне устремлялось куда-то вверх, в другие ветры и воды, где ОДНА любовь, ОДНО дело, ОДНА мораль, где сам Господь Бог ходит босиком в одежде из мешка.
А Валя стояла рядом, пришибленная изменой. Она уходила от Виноградской не по своей воле. И навсегда.
Четвертый курс
Валя бросила институт. Может быть, снова уехала
Валя ушла. Я заболела ангиной, получила осложнение на сердце и два месяца пролежала в больнице. Теперь я хожу и слушаю пульс. Сердце стучит, но я боюсь, что оно остановится.
Юра Варламов носит за мной мою сумку в форме чемоданчика. Чемоданчик красного цвета, очень удобный и очень старый.
– Тебе надо его перелицевать, - советует Юра.
Однокурсники недовольны этой композицией: я и Юра с чемоданчиком на полшага позади. Им кажется, я эксплуатирую его время, чувство, жизнь. А Юра, лопоухий провинциал, не замечает моей хищнической сущности. Они постоянно открывают ему глаза.
Однажды я спускаюсь с лестницы и вижу очередную прочистку мозгов. Сокурсники стоят кучкой возле раздевалки, а Юра - напротив с виноватым видом. Я подхожу как ни в чем не бывало. Жду. Как бы мысленно тороплю: ну, пойдем! А они как бы мысленно запрещают: стой! Не будь тряпкой!
Юра мучается: с одной стороны, он любит своих друзей и не хочет их огорчать. С другой стороны, я больна. У меня пульс. Я умру без его помощи. Юра разворачивается и идет за мной следом. И слышит их взгляды на своей спине. Жесткие взгляды упираются в его спину, как палки.
Все кончилось тем, что Юра бросил институт. Решил вырвать себя из Москвы, как морковку из грядки.
Мы прощаемся с ним на трамвайной остановке. Я знаю, что мы прощаемся навсегда. В минуту разлуки я понимаю его истинную цену. Цена высока. "Не думать!" - приказала я себе и шагнула на подножку трамвая. Вошла в вагон. Юра остался стоять на мостовой "Не оглядываться!" - велела я себе. Трамвай тронулся. Захотелось выпрыгнуть. "Стоять!" - приказала я себе.
Вот так, наверное, я бы кончала с собой. Не думать. Не оборачиваться.
Юра был худ, простоват, воровал в детстве. Я ждала другой любви. И дождалась. В той, другой, любви я светила, в моих лучах грелись, а потом бросили на мостовой. Однокурсники были бы довольны. Все поровну, все справедливо.
Юра уехал. На его месте в моей душе образовалась воронка. Ее надо было чем-то заполнить. Забросать словами.
Я иду к Виноградской. Мы сидим и молчим. Потом пьем чай. Беседуем, не важно о чем. Я подзаряжаю от нее свой севший аккумулятор, и моя душа распрямляется во все стороны надежды.
В
Ее любили, она мучила. Я думала, что ТАКОЕ только у меня. А оказывается, и у Катрин. Оказывается, у человечества есть несколько жизненных матриц: разделенная любовь, неразделенная любовь, треугольник. Эти три варианта накладываются на разные характеры, на разных людей, и получается бурлящий суп из страстей человеческих.
В Катрин влюбился брат известного режиссера. Это было перед самой войной.
– Он был красивый?
– спросила я.
– Копия своего брата, только без таланта.
Весь талант рода вобрал в себя младший брат, а старшему досталось все благородство. В нем было столько благородства, что его хватило бы на сорок человек, и все это он сложил к ногам Катрин.
Катрин была разграблена предыдущей любовью Икс. В ней тогда ничего не рождалось: ни сюжетов, ни детей, ни чувств. Внутри была пустыня, один песок.
– И что он сделал?
– спросила я.
– Уехал?
– Застрелился.
– Как?
– онемела я.
– Он пришел ко мне. Хотел поговорить. А я торопилась.
– А он?
– Он сказал, что застрелится.
– А вы?
– А я торопилась... А потом слышу - щелчок, такой негромкий, как будто спичкой чиркнули по коробку. Я повернулась. А он лежит.
– Боже мой!..
– ужаснулась я.
Виноградская покачала головой, как бы согласившись с моим ужасом.
Позже я узнала, что брат режиссера застрелился не из-за любви, вернее, не только из-за любви, а по совокупности. Его должны были посадить. Он сделал свой выбор, хотя выбирать ему было практически не из чего. Пуля, пущенная своей рукой или чужой. Вот и весь выбор.
Но если бы Катрин любила его и согласилась выслушать, он не убил бы себя в этот вечер. И как знать, может быть, его миновала бы и чужая пуля...
– А если бы вы знали, что он застрелится, вы бы не торопились? Вы бы его выслушали?
– Ну конечно!
Мы смотрели друг на друга, не видя лиц, а видя тот давний день, клонящийся к вечеру.
– А что было потом?
– спросила я.
– Когда?
– Ну... после щелчка.
– К дворнику пошла... И что вы думаете, он мне дал? Тачку.
– Зачем?
– Чтобы я сама везла тело.
– И вы везли?
– Ну а как же? Везла и кричала.
Время было для нее фоном, но иногда фон проступал на первый план и окрашивал цветом крови все портреты и жизненные сюжеты.
Катрин молчала. Тень прошедшего как будто притемнила лицо.
– А Икс?
– спросила я.
– С ним все в порядке. После войны он женился на другой женщине.
– Актрисе?
– Нет. Специалист по воронам. В доме жило тринадцать ворон.