Мой
Шрифт:
— Он не... должен... уже родится... Еще слишком рано... Что если он не справится...?
Все мои эмоции были закупорены, а сейчас они топят меня. Мы должны были сделать это после, после боя. После того, как будет готова комната. После того, как вернемся в Сиэтл.
Толпа окружает нас, и фанаты дотягиваются, чтобы прикоснуться к его чертовой загорелой мускулистой груди, когда он прокладывает нам путь, игнорируя все крики, оклики, все, кроме меня.
— РАЗРЫВНОЙ, ТЫ СКАЛА! РААААЗЗЗЗРЫЫЫВНОЙ!
Начинает реветь песня, прямо реветь через динамики,
— По просьбе нашего победителя, который должен задать очень особенный вопрос... — слышу, как говорит конферансье, когда Ремингтон проводит нас сквозь толпу, с моей головой, прижатой к его груди. Я слышу его сердцебиение. Его дыхание. Я чувствую каждую его часть.
Он продолжает идти сквозь толпу людей, и даже через свою боль, я замечаю, что поклонники держат в руках белые розы, когда мы проходим мимо них, а некоторые бросают их к нам с трибун. Затем я слышу, как начинаются слова песни, пока три слова не поражают меня, как выстрел адреналина, проносящегося в моей крови: "Выходи за меня..."
— Ч-что? — выдыхаю я.
Он не отвечает.
Когда мы, наконец, выходим из “Андеграунда”, он говорит Питу пригнать машину, и когда мы в нее забираемся, Нора садится вперед вместе с Питом.
Ремингтон ладонями сжимает мое лицо, и смотрит на меня, его голос охрип от эмоций и обезвоживания, лицо - распухшее и окровавленное, и меня убивает, что я ничего не могу с этим поделать.
— Песня должна была попросить тебя выйти за меня замуж, но тебе придется сидеть на мне во время предложения, — шепчет он, а его глаза в темноте отсвечивают синим и силой. — Ум. Тело. Душа. Все это для меня – ты. Ты – вся моя.
Он сжимает мое лицо своими влажными, мозолистыми, кровоточащими руками.
— Выходи за меня, Брук Дюма.
Глава 20
Когда приходит время
Я сказала "да"!
Я проигрывала его предложение в голове снова и снова, прекращая думать об этих болезненных схватках. Они становятся все чаще и чаще — с интервалом меньше минуты. Пока я лежу в ожидании на больничной койке, желание тужиться становится все сильнее, но мне еще нельзя.
Реми заправляет выбившую прядь волос мне за ухо, мучение отражается на его лице.
— Брук... — это все, что он способен сказать, будто извиняясь, смотря на меня.
Мне больно смотреть на него. Его лицо в крови, а челюсть слегка опухшая. Я хочу прикоснуться, позаботится, излечить, но каждый раз, когда пытаюсь дотянуться и сделать что-то, он останавливает меня и целует мою ладонь.
— Нам нужен лед для твоего лица, — протестую я.
— Кого волнует мое чертово лицо, — возражает он.
Затем я стону, когда начинается еще одна схватка, а он рычит, как будто чувствует это.
Он сжимает челюсть, будто изо всех старается собраться. Когда медсестра проверяет меня на семи сантиметрах, то спрашивает, хочу ли пройтись, чтобы дотянуть до десяти? Я не хочу, но киваю. Ремингтон заметно дрожит, пытаясь держать себя под контролем,
— Останься со мной. Останься со мной, хорошо?
— Хорошо, Брук, — бормочет он на автомате.
Мы беремся за руки, и его подбадривающее прикосновение вселяет в меня мужество, пока мы ходим по коридору больницы.
Свободной рукой он обнимает меня за талию, когда меня сотрясает новая волна схваток.
— Отвлеки меня, — умоляю я.
— Тебе понравился бой? — спрашивает он меня на ухо.
Его голубые глаза танцуют в восторге, губы изгибаются в однобокой улыбке из-за опухшей части челюсти, и я взрываюсь болезненным смехом между схватками, потому что конечно, конечно же Реми любопытно это узнать.
— Ты надрал задницу, как всегда, но сейчас твой ребенок выбивает дерьмо из меня.
Он помогает мне вернуться в палату. Вскоре я погружаюсь в туман боли и все, чего хочу — это тужиться, тужиться, тужиться.
К тому времени, когда доктор говорит мне, что можно тужиться, я уже истощена.
Обнимая меня своими сильными руками за плечи сзади, Ремингтон утыкается носом мне в шею, будто мой запах успокаивает его. Его запах успокаивает меня, и я пытаюсь не кричать ради него, потому что хочу, чтобы он был со мной, и знаю, что он бы никогда не захотел забыть такой момент. Сильно прикусывая губу, я тужусь и сжимаю его руку, проглатывая свои стоны. Тужась сильнее против боли, я тужусь снова, сильнее и дольше. Раньше я никогда не задумывалась, почему это называется "родовые муки", но теперь я знаю. После еще нескольких захватывающих дух усилий, ребенок, наконец, выходит, и я устало стону, пока в теле стихает давление, роняя голову назад на стол.
Доктор берет его на руки и сквозь затуманенный взгляд, с облегчением, я вижу что-то мокрое, скользкое и розовое.
— Это мальчик, — слышим мы, а затем комнату заполняет первый плач малыша. Его легкие могут быть пока не полностью развитыми, но этот мягкий небольшой вопль все равно переполняет мое сердце радостью.
— Мальчик, — выдыхаю я.
— Мальчик, — хрипло повторяет Ремингтон и моя грудь переполняется, когда я слышу в этом слове принятие и удовлетворение. Реми не нужно говорить мне, но я знаю, что теперь наш сын для него настоящий. Наш сын настоящий для нас обоих.
Я незаметно, про себя, улыбаюсь, пока глаза наполняются слезами. Врач бормочет медсестрам, когда они перерезают пуповину:
— Дышит самостоятельно. Никаких осложнений. Но он все равно недоношенный, и нам все еще нужно инкубировать.
— Мы хотим увидеть... — задыхаясь, кричу я. Мои руки такие слабые, что я едва могу их поднять, и я даже не знаю, почему, так я вряд ли что-то ими делала, когда тужилась.
Крошечный малыш издает еще один вопль, пока его обтирают и затем, наконец, они несут его к нам. Не думаю, что Ремингтон дышит, да и мое собственное дыхание вырывается из горла, когда я держу эту крохотную частичку жизни первый раз.