Мозг

Кук Робин

Скажите, что для него все будет готово через тридцать минут.

Лиза старалась не думать о том, что происходит с ее головой. Зато она думала о дискомфорте в мочевом пузыре.

Она окликнула доктора Ранада и сказала, что ей нужно помочиться.

— Но у тебя в мочевом пузыре катетер, — ответил тот.

— Но мне нужно помочиться, — повторила Лиза.

— Просто расслабься, Лиза. Я дам тебе еще немного снотворного. — Следующим, что вошло в сознание Лизы, был пронзительный вой газового мотора в сочетании с ощущением давления и вибрацией

головы. Звук этот возбуждал страх, поскольку она знала, что он означает. Ее череп вскрывали пилой; она не знала, что это называют краниотомом. Хорошо хоть не было боли, хотя Лиза напряженно ожидала ее появления в любой момент. Сквозь закрывающую лицо кисею салфеток просочился запах паленой кости. Доктор Ранад взял ее руку в свою и она была за это благодарна. Она сжала его руку, как единственную надежду.

Звук краниотома замер. Во внезапно наступившей тишине возникло ритмичное попискивание кардиомонитора. Затем вновь появилась боль — на этот раз скорее напоминающая дискомфорт локальной головной боли. В конце тоннеля показалось лицо доктора Ранада. Он следил за ней, пока наполнялась манжета на ее руке.

— Костные щипцы, — потребовал доктор Ньюмен.

Лиза услышала и почувствовала треск кости. Звук располагался рядом с правым ухом.

— Элеваторы.

— Лиза ощутила еще несколько болевых толчков, за которыми последовал громкий треск. Ей стало ясно, что голову вскрыли.

— Марлю, — закончил доктор Ньюмен будничным тоном.

Продолжая обрабатывать руки, доктор Курт Маннергейм, перегнувшись, заглянул в дверь операционной №21 и посмотрел на часы на дальней стене. Почти девять. Он увидел, как его старший стажер доктор Ньюмен отступил от стола. Стажер скрестил на груди руки в перчатках и пошел смотреть снимки, установленные в аппарате. Это могло означать только одно: краниотомия проведена и для Шефа все готово. Маннергейм знал, что времени оставалось в обрез. В полдень должна прибыть комиссия из Национального института здоровья. Решалась судьба двенадцати миллионов долларов, которые могут обеспечить его исследовательскую деятельность на ближайшие пять лет.

Ему необходима эта субсидия. В противном случае он потеряет всю свою лабораторию с животными и вместе с ней результаты четырехлетних трудов.

Маннергейм был уверен, что находится на пороге открытия в мозге точного места, ответственного за агрессивность и ярость.

Ополаскивая руки, Маннергейм заметил Лори Макинтер, помощника директора операционных. Он окликнул ее по имени, и она резко остановилась.

— Лори, дорогая! У меня здесь два японских врача из Токио. — Ты не пошлешь кого-нибудь в комнату отдыха проследить, чтобы им дали одежду и все прочее?

Лори кивнула, хотя и показала, что просьбе этой не рада. Ее раздражало, что Маннергейм кричал в коридоре.

Маннергейм уловил молчаливый упрек и вполголоса обругал сестру. — Бабы, — пробормотал он. Для Маннергейма сестры все больше и больше становились бельмом на глазу.

Маннергейм ворвался в операционную,

как бык на арену. Атмосфера дружелюбия сразу пропала. Дарлин Купер вручила ему стерильное полотенце.

Вытерев одну кисть, затем другую и продолжая тереть запястья, Маннергейм склонился и осмотрел отверстие в черепе Лизы Марино.

— Черт побери, Ньюмен, — прорычал Маннергейм, — когда вы научитесь прилично делать краниотомию? Я уже говорил вам, говорил тысячу раз, что нужно больше скашивать кромки. Боже! Полная неразбериха.

Прикрытая салфетками Лиза ощутила новый наплыв страха. Что-то в ее операции шло не так.

— Я... — начал Ньюмен.

— Я не хочу слушать никаких оправданий. Либо вы будете делать это как следует, либо ищите другую работу. Ко мне сейчас придут японцы и что они подумают при виде этого?

Нэнси Донован стояла рядом с ним, чтобы взять полотенце, но Маннергейм предпочел бросить его на пол. Он любил создавать напряженность и, как ребенок, требовал всеобщего внимания, где бы он ни находился. И он его получал. По уровню технического мастерства он считался в стране одним из лучших нейрохирургов, и при том самым скоростным. Он сам выражался так:

«Как только влез в голову, миндальничать уже некогда.» И благодаря своему энциклопедическому знанию тонкостей нейроанатомии человека он действовал в высочайшей степени эффективно.

Дарлен Купер держала раскрытыми специальные коричневые резиновые перчатки, которые требовал Маннергейм. Всунув в них руки, он посмотрел ей в глаза.

— Аааах, — томно проворковал он, как будто испытывая оргастическое наслаждение от всовывания рук. — Бэби, ты сказка!

Дарлен Купер, подавая ему влажное полотенце, чтобы стереть порошок с перчаток, избегала смотреть Маннергейму в глаза. Она привыкла к его комментариям и по опыту знала, что лучше всего было не обращать на него внимания.

Расположившись во главе стола с Ньюменом по правую руку и Лоури по левую, Маннергейм вгляделся в полупрозрачную оболочку, закрывавшую мозг Лизы. Ньюмен сделал аккуратные швы на неполную толщину мозговой оболочки и прикрепил их к кромке участка краниотомии. Эти швы обеспечивали плотное прилегание оболочки к внутренней поверхности черепа.

— Ну что же, начнем представление, — произнес Маннергейм. — Дуральный крючок и скальпель.

Инструменты шлепнулись в руку Маннергейма.

— Легче, детка. Мы не на телевидении. Я не хочу испытывать боль всякий раз, когда прошу инструмент.

Начав работать, Маннергейм полностью сосредоточился. Его сравнительно небольшие руки двигались с экономной осмотрительностью, его выпуклые глаза не отрывались от пациента. Руки исключительно точно контролировались зрением. Его малый рост — 170 сантиметров — был для него источником раздражения. Он считал, что его обманули на пять дюймов, которых не доставало до его интеллектуальной высоты, но поддерживал себя в великолепной форме и выглядел значительно моложе своего шестидесяти одного года.