Мрак
Шрифт:
— Я не согласна. Это ты притягиваешь все к своему вот этому, что весь мир серый или коричневый. А на самом деле есть добро и зло. И каждый человек однажды выбирает, как он хочет жить.
— Да ну чушь же, Ксюх. Есть миллиард примеров, когда для благих целей делались такие вещи, что волосы дыбом встают. Просто, что добро для одного — вовсе не обязательно будет добро для всех.
Мы ехали по трассе, также расчищенной от машин, валяющихся смятыми грудами металла по обочинам. Скорость особо не повышал — а ну как что-то случится, надо успеть среагировать. Движения не было никакого — за прошедшие
За продолжением философского диспута проехали еще минут десять, и Ксюша все пыталась мне доказать, что добро и зло — это что-то жизненное. Я лишь посмеивался с ее детских аргументов, приводя примеры из жизни, которые доказывали несостоятельность ее теории…
— Мы должны остановиться! Посмотри сам! Им надо помочь!
— Да с хрена бы! — Я стиснул зубы и приложил к глазам бинокль, отобранный у секретарши. — А ты возьми в руки автомат и будь готова стрелять!
— В кого?! — Воскликнула Ксюша — Ты что, не видишь, что это они нас боятся!
— Автомат в руки, сука! — Рявкнул я, не пытаясь сдержаться и готовясь обрулить по максимально возможной дуге возникшее препятствие. — И при моей команде стреляй! Это все может быть приманкой на жалостливых дурачков!
Навстречу нам по обочине двигалась жалкая процессия. Впереди шла закутанная в древнее пальто крупная женщина, за ней двигался не менее древний дед, кативший перед собой тележку с сидящими на ней замотанными в разноцветное тряпье детскими фигурками, замыкала шествие женская фигура с несоразмерно огромным рюкзаком за плечами. Никаких эмоций, кроме жалости, они не вызывали, но именно это и насторожило меня — слишком все картинно, бедные селяне спасают себя и дитяток от большой беды. И очень сильно допускаю, что они попытаются отжать наш Ниссан. В том числе, с помощью оружия, хоть я его и не видел пока, но как-то же они сюда добрались?
Немного не доезжая до них, соскочил на обочину, отдалившись метров на тридцать от дороги — дальше не позволял ландшафт. Дед, заметив нас, бросился наперерез, размахивая руками и что-то крича, но слышно не было. Пришлось высунуть в окно автомат и выпустить в воздух очередь — помогло, он остановился, посмотрел на нас и махнул рукой, тут же развернувшись и уйдя назад. Ксюша, сжимающая в руках свой АКСУ, послушно проводила его стволом, шипя под нос что-то явно ругательное в мой адрес. Опять, поди, параноиком обзывает. Ну и ладно, не помру.
— Как ты можешь так жить? — Проныла секретарша, когда мы отдалились от процессии и вернулись на трассу. — Ты всего боишься!
— Да, собственно, я поэтому и дожил до своих лет, что всего боялся. Хотя формулировка мне не нравится, но не суть. Никого не боятся только мертвые, слышала такое? — Благодушно произнес я, не отрывая взгляда от дороги.
— Ой, да иди ты. Это бесполезно… — Ксюша буркнула и повернулась ко мне — останови, я назад пересяду, спать буду!
Я легко выполнил просьбу (будем считать, что это была именно она), — ночью, значит, первая дежурить останется, если потребуется.
В наколенном кармане пиликнул телефон. Это было так неожиданно, что я аж вздрогнул. Полез за ним, неловко скривившись за рулем — все же Навара не самый просторный для водителя транспорт. Завозился, достал вместе с ворохом ключей — и тут же выронил. Тихонько выматерился и нагнулся, буквально на секунду. А когда выпрямился — увидел на лобовом стекле чертовски знакомую паутину трещин.
Тут же, не раздумывая, рявкнул назад:
— На пол! И не высовывайся!
Соскочил в кювет и, вихляя, как ненормальный, рванул обратно. Прикрываясь невысокой насыпью-дорогой, рванул в обратную сторону, пригибаясь на всякий случай.
Отъехав километра на полтора до неприметной прогалины в лесу у дороги, остановился, обернулся — больно тихо себя вела Ксюша. Она, как и было велено, скатилась на пол между сидений. Вот только не факт, что сама — на светлой кофте расплывалось огромное красное пятно.
В первые мгновения не мог поверить. Потом увидел ее распахнутые глаза и кривящиеся губы, бомбой подлетел к заднему ряду и наклонился над девушкой. Убрал волосы с лица, аккуратно, как самое хрупкое вещество в мире, поднял на сиденье, прошептал:
— Тихо, тихо, маленькая, сейчас все разрулим, ты же меня знаешь. Мы же с тобой как колобки, помнишь?
Ксюша беззвучно всхлипнула, нащупала мою руку и сжала. На удивление, сейчас она даже не пыталась плакать. Просто молча следила за мной глазами. А изо рта текла тонкой струйкой кровь.
Я потихоньку, стараясь почти не шевелить девушку, снял с нее свитер, потом тоненькую белую майку. И внутренне застонал. Это все. Входное отверстие было около правой груди. И это, сука, даже не 5,45, хотя и от него было бы не намного лучше. Пробито легкое, к бабке не ходи. И если входное отверстие аккуратное, то вот со спины… Как же ей больно, наверное. И я тут ничем не помогу.
Сука. Сука! Сука!!! Я мысленно выл в голос, руками продолжая вытирать с нее кровь и шепча что-то успокаивающее. Полез в аптечку. Она снова поймала мою руку и сжала. Я посмотрел на девушку. Она шевелила губами, пуская кровавые пузыри, но говорила очень тихо. Наклонился.
— Я… все?
— Да брось, даже кость не задета, сейчас перебинтую, в части подлечим тебя и будешь лучше, чем раньше — я попытался придать голосу бодрости.
— Ты врешь… — Еле слышно прошелестела Ксюша. — Ты… не умеешь врать…
— Нет! — Чуть повысил голос я. — Есть же еще регенерация, как с моей спиной!
— Дай… договорить… дурак. Мне очень… больно… — Лицо девушки скривила гримаса боли. — Может… так оно… и лучше… а?
Она попыталась мне подмигнуть, но снова скривилась в болезненной судороге.
— Не неси ерунду, маленькая, ты… — Она снова сжала мою руку — ты мне нужна.
— Не дай… мне встать… пожалуйста… — совсем тихо прошептала она и закрыла глаза. — Очень… больно… всю жизнь…
Я все же достал аптечку, залез в нее и тупо смотрел внутрь, одной рукой продолжая держать маленькую лапку Ксюши. Она еще была жива, но я абсолютно не знал, что я могу сделать.