Мшава

Якубовский Аскольд Павлович

— Отче, прости меня! — пробасил мужик и потупился — бородища прикрывала грудь. — Отче, благослови.

— Бог простит, бог благословит, — весьма сухо ответил старец. — Иди, накорми странников-то. Веди в Михайлову избу, во вторую.

Мы пошагали вместе с богобоязненным мужиком. Он ввел нас в ту, нашу избу. Была она темна и приплюснута, метра в два высотой. Не жилье — гроб. На потолке — матица, у дверей — полати. Мы сели за шершавый стол. Васька ушел и через короткое время вернулся с едой: ломтем черного

кислого хлеба, мясом и туеском молока. Выловил пальцем из туеска лесную моль, вздохнул и сказал:

— Чашек не дам. Опоганите.

Сел в сторонке и, почесываясь, ворочаясь на скамье, глядел, как едим.

8

Остальные появились в сумерках.

Приплывали семьями на здоровенных лодках, которые и с собаками.

К избам шли по двое, по трое — узкими тропинками.

Несли тяжелые вязанки грубых болотных трав, дрова, щук, похожих на головешки. Несли битую дичь — рябчиков, глухарей, уток. Вели поревывающих коровенок.

Шумели дети, телята, собаки...

На лицах болотных людей темнели жирные мазки дегтя — от гнуса. Мужчины сплошь бородаты и потому кажутся стариками.

Все смотрели на нас неотрывно и, проходя, поворачивали головы. Одна тетка, засмотревшись, шлепнулась вместе с вязанкой дров. Поднялась, потерла колени — и сердито:

— Принесло леших... Сидят себе, прости господи, как два пня.

Смотрели на нас коровы, смотрели телята. Собаки принюхивались издалека и, зайдя с подветренной стороны, шевелили носами.

Мы тоже смотрели — во все глаза. Голова шла винтом. Казалось — крутят фильм о старом-старом, о том, что ушло и давно сгнило в земле. Сейчас механик щелкнет выключателем, экран погаснет и все станет обычным: городские дома, серые асфальты...

Но захлопали двери, поползли густые дымы, зазвучала человечья речь. На берегу грызлись две собаки, решая какие-то свои дела. Крепко потянуло запахом парного молока и свежего навоза.

К нам подошли ребятишки в длинных, серого холста, рубашках, стали вокруг и запустили грязные пальцы в носы.

— Сахару хотите? — спросил я. Ребятишки брызнули во все стороны.

Так и сидели мы одни.

Медленно наливалась ночь.

На небо лезли звезды.

Вылез и месяц — тонкой и неровной серебристой льдинкой, как в подстывающем ведре.

На мягких крыльях проплывали совы.

Вороньим гнездом чернел дозорный на макушке сосны.

На берегу невидимая выпь, сунув нос в воду, ревела:

— Ву-у-у!.. Бу-у-у!..

— Много их? Ты считал? — спрашиваю Николу.

— Чокнутых-то? Человек тридцать будет, ну и пацаны, конечно... Десять коров, телята... Ты что-нибудь понимаешь в этом? — спрашивает Никола.

— Пока — нет. А ты?

— Я так понимаю — отбились от людей и спрятались сюда.

Бывшие преступники.

— Ну, это ты загнул. Это, конечно, староверы. Слыхал я о таких вот деревнях, да не верил. Темный, несчастный народ.

— Несчастный? А чего они прячутся? Чего в болота залезли?

— Секта, быть может, такая. Не знаю.

— То-то же! Хороший человек не будет прятаться, будь спокоен. Мы вот не прячемся. А эти, наверное, всегда таятся... Брезгуют. Чашку им, видишь ли, опоганишь. Слыхал?

Я ковыряю землю каблуком. Никола закурил, и ему легче. Сидит, молчит, пускает дымок и, разглядывая его, организует мысли. Я пытаюсь обдумать все, прикидываю так и этак.

Но разбираться некогда. Поужинав, люди тропками бредут к нам. Идут не спеша, сытно и громко рыгая, плывут в темноте серыми призраками.

А навстречу им с болот ползет туман. Странно, они в чем-то подходят друг к другу, соответствуют, эти худосочные, низенькие, бородатые мужики в длинных рубахах — рыхлые пласты тумана.

Вот собрались вокруг, присели на завалинку, на крыльцо. Сидят, молчат, щупают взглядами.

Молчат болотные люди, молчим и мы. Николай беспокойно теребит ремень карабина.

Но вот они, покашливая, заговорили между собой глухими, лесными голосами. Говорили о том, о сем. Говорили о болотных странных звуках, о том, как «он» водит в утреннем тумане и норовит завести доверчивого человека в топь. Сам идет впереди и сядет в просове, приняв вид обыкновенного лесного мужика, даже опояска из крашеной веревочки. Тут нужно не прозевать — положить крест. Тогда «он» ухнет и нырнет в трясину.

Потом заговорили о делах обыденных, о прошедшем дне. Сами смотрят то на нас, то на пригорок.

Наконец, по тропочке пришел еще один. Шел неторопливо, воткнув большие пальцы рук за опояску. Подошел: бородат, широколоб, приземист. Лицо поковыряно оспой, борода пегая. Протянул черную ладонь. Тиснул руки, глубоко впечатывая пальцы. Никола зашипел, затряс кистью.

— Здорово, чужане, — сказал пришедший веселым голосом. — С юга? Подвиньтесь-ка!.. Я — Сидор Парменов, здешний кузнец. Ну, каково ваше житие под властью антихриста? Ишь ты, курит. «Всяк злак на пользу человека». Ну, ну, рассказывайте, что ли.

И стал выспрашивать обо всем. Остальные придвинулись. Слушая, тянули шеи.

А с болот — шорохи, всплески, бурленье пузырей.

На небе — огненная россыпь звезд. Под деревьями — двойные, шатучие тени, словно парящие в темноте.

Собачьи голоса, плач детей, хриплый лай самодельной балалайки.

— Собачья музыка, — ухмыльнулся Никола. — Пущу-ка нормальную.

Он сходил в избу, принес свой патефончик, закрутил и поставил пластинку. Все молча следили за ним.

И вдруг ударила плясовая. Грянула с топаньем, с выкриками.