Мстислав
Шрифт:
Много лет назад ходил с товарами в далёкую Бухару и Давид. Через безлюдную пустыню шли караваном. Вьючные верблюды несли грузы. Давид тоже ехал на верблюде, удобно умостившись в плетёной корзине. Под мерное покачивание засыпал, просыпался от верблюжьего рёва и крика погонщиков. На зубах поскрипывал песок, порошило глаза. И так до самой Бухары.
Тому минуло много лет, но и по сей день мысленно видит Давид узкие улочки, мутные арыки, глинобитные дувалы, расписанные орнаментом мечети и шумный базар…
Давид прилёг на борт ладьи, прикрыл глаза. Который день в пути. Сейчас бы баньку истопить да попариться, глядишь, и усталость куда бы делась.
Ладья переваливается с волны на волну,
Над ладьёй с жалобным криком пронеслась чайка, за ней другая. Значит, берег близко. Вот и в пролив вошли.
– Тмутарака-а-а-ань!
– раздались сразу несколько голосов.
Давид перешёл на нос, вгляделся вперёд и увидел тёмную береговую полосу. Она приближалась. Кормчий круто повернул руль, ладья резко накренилась, затем выпрямилась и весело побежала вдоль берега. Подошёл Савва, гость, ещё молодой, но разумом богатый, стал за спиной Давида.
– Что, Савва, скоро дома будем?
– Скорей бы.
– Савва вздохнул.
– Третий раз плаваю с тобой, Давид, пора и привыкнуть, подолгу живучи в Византии, ан нет, домой тянет.
– Экий ты! Нынче, пока молод, да не женат, тебе бы и печали не иметь. А что же станется, коли молоду жену заимеешь? Не кручинься, Савва, наше дело торговое, попривыкнешь, иной жизни не захочешь. И я таким в твои годы был. Для купца торг главная забота: где убыток, где прибыль… А вон, гляди, город-то завиднелся.
Далеко на обрывистом берегу темнеют крепостные стены. Виднеется рубленая церковь с тесовым куполом. Савва подался вперёд. Давид тоже замолк, смотрит. Вон уже показались белые дома посада разных умельцев и торгового люда. Тут же селятся и семьи дружины молодшей. Особняком строятся касоги, приехавшие с гор на княжескую службу воинами. К посадским домам вплотную подступили зелёные виноградники и сады. В конце посада пристань с большими торговыми ладьями со спущенными парусами, небольшие рыбацкие челны. По берегу на кольях сушатся сети. За Тмутараканью, у начала моря Сурожского, рыбацкий выселок: подслеповатые, выбеленные мелом мазанки, крытые морской травой или мелким камышом, рядом огороженные плетнём огороды. Выселок тянется вдоль залива Тмутараканского.
Издавна селились здесь русы: то броднику край приглянется, то смерда судьба занесёт [26] . Редкими выселками жались к морю. Море кормило обильно даже в самый засушливый год.
Ранними вёснами ратаи [27] сеяли рожь-ярицу, по осени сурожь [28] . Оттого и море стали прозывать Сурожским.
На жирных землях хлеба всходили добрые, но сорные. Осенью бабы бережно жали их серпами, вязали в снопы и везли с поля. А в погожий день обмолота в выселках стучали цепами, а на утрамбованных до блеска токах ползали малые дети, выискивая ненароком закатившиеся с глаз колоски.
26
…то броднику край приглянется, то смерда судьба занесёт.– Бродники - вольное и воинственное население Придонских степей в XII - ХIII вв. русского происхождения. Они составляли особое общество, наподобие казаков. В союзе с половцами нападали на русские земли. Смерд - крестьянин-земледелец.
27
Ратаи - пахари.
28
Сурожь -
Кормчий лихо развернул ладью, и она бортом коснулась причала. Босой, с оголённой грудью ладейщик наотмашь кинул канат, и корабль, вздрогнув, замер. Давид сказал:
– Доглядишь за выгрузкой, а я на берег сойду, телеги пригоню.
И пошёл, коренастый, грузный.
Ладейщики забегали, спустили парус, принялись сносить на берег тюки с товаром. Савва направился к ним.
Высокий забор отгораживает дворище Давида от всего мира. Злые псы не пустят сюда чужого. Во дворе на каменном фундаменте дом из сырца, вплотную к нему примыкает клеть для товаров. Двор вымощен булыжником.
Примостившись у стола, Давид костяной палочкой выводил значки на бересте, шептал:
– Две штуки коприны, да брачины штука, да камки…
Костяная палочка царапает письмена. Берестовые грамоты Давид бережно складывает в просторный сундук. Здесь уже немало таких грамот. В одних записывает товары, в других - кому сколько дано купы [29] . Те купы, что дал Давид гостям, принесут ему приклады [30] .
Тут же, рядом с Давидом, коротал время Савва.
29
Купа - заём.
30
Приклады - проценты.
В горницу тихо вошла старуха, ведавшая домом, остановилась у порога. Давид покосился на неё.
– Там рыбаки кличут.
– Подождут.
Старуха вышла. Давид снова принялся за письмо. Закончив, сказал:
– Выйду-ка.
Савва направился следом.
Во дворе пустынно. Вслед за Давидом Савва вышел за ворота.
У крытого воза стояли два рыбака. Один постарше, невысокий, суетливый, с редкой светлой бородёнкой, другой молодой, худощавый. Давид подошёл, приподнял край рогожки, достал вязку вяленой тарани, поглядел на солнце.
– Ненадобно, да куда вас подевать, возьму. А за купу кунами [31] отдадите. С тебя, Андреяш, - Давид ткнул пальцем в рыбака постарше, - две гривны, а ты, Важен, прошлый раз обещал нынешним летом вернуть?
Андреяш не ответил, почесал бородёнку, а Важен, переминаясь с ноги на ногу, виновато пожал плечами:
– А что, я отдам, только нынче ничего нет.
Давид ушёл в лавку, а рыбаки принялись разгружать воз. Рыбу внесли в клеть, сложили в рогожные мешки. Андреяш уехал, а Важен подошёл к Савве, сказал:
31
В Древней Руси кунами именовались деньги. Название про¬изошло от куницы, шкурки которой до появления денег имели хождение вместо них.
– Давно ты, Савва, не был у нас. С тех пор как в Византию стал ходить, к нам дорогу забыл.
– Не запамятовала ли меня Добронрава?
– спросил Савва.
Добронрава, сестра Бажена, в детстве их товарищ по играм, когда утонул отец, стала вместе с Баженом ходить в море за кефалью, а в лиманы за таранью, рыбцом да шемаёй. Иногда плавал с ними и Савва.
– Как не помнить, - удивился Важен.
– Вот и сегодня спрашивала.
– Скажи, что приду непременно.