Мучимые ересями
Шрифт:
Стейнейр глубоко вздохнул. Не столько от удивления, сколько в подтверждение.
— У меня было сильное искушение сжечь её письмо и просто передать расшифровку вам — и Императрице Шарлиен — не говоря вам, откуда она взялось и как именно попало в мои руки, — продолжала Адора.
— Чтобы защитить личность Ниниан?
— Нет, Ваше Высокопреосвященство. Чтобы вы никогда не прочитали, что ещё она предложила сделать.
Стейнейр просто склонил голову набок, слегка приподняв брови и ожидая, и она вздохнула.
— Ваше Высокопреосвященство, она предложила, по сути, стать вашим шпионом в Зионе. А ещё она предложила — фактически, послала
— Её архивов?
— Почти двадцать лет скрупулезных записей, подробно описывающих злоупотребления церковной властью, разложение в рядах викариата, продажа удостоверительных и запретительных постановлений на соответствие «Запретам», покупку и продажу судебных решений, подобных тому, что было принято в пользу притязаний Тадейо Мантейла на Хант… всё это. Там набралось несколько сундуков, Ваше Высокопреосвященство. Просто удивительно, что влиятельные мужчины могут обсуждать между собой или о чём могут проболтаться в компании кого-то из её профессии.
Глаза Стейнейра распахнулись. Прежде чем снова заговорить, он несколько мгновений просто сидел, глядя на неё.
— Это… экстраординарное предложение.
— Она экстраординарная женщина, Ваше Преосвященство, — просто сказала Адора.
— Я вполне могу в это поверить, судя по тому, что вы мне уже рассказали. И всё же, должен признаться, я озадачен.
— О причине её предложения стать шпионом Церкви Черис? Или о причине, по которой она вообще составила эти заметки?
— Из-за обоих, на самом деле.
— Ваше Высокопреосвященство, Ниниан никогда не имела особых причин испытывать лояльность к великим церковным династиям. К людям из этих династий, таким как я и мои родители, возможно да, но не к самим династиям. И даже если бы у неё была такая причина, её первая и самая сильная реакция — это сочувствовать тем, кого бросила Церковь, так же как мой дядя бросил её. Что ещё хуже, с точки зрения викариата, по крайней мере, так это полученное ей монастырское образование. Она верит, как и я, в то, что Церковь должна отстаивать, и это делает её оппозицию тому, чем на самом деле является Церковь, неизбежной. И, — она снова посмотрела прямо в глаза Стейнейра, — я должна признаться, что именно Ниниан первой втянула меня в активную оппозицию внутреннему разложению Матери-Церкви, а не наоборот.
— Но я всё ещё никак не могу понять, почему она собрала всю информацию, которую вы описали.
— Я это понимаю. И хотя она на самом деле не уполномочила меня говорить вам об этом, мне придётся дать вам дополнительную информацию, если я действительно намерена объяснить. Но прежде чем я это сделаю, пожалуйста, поймите, что то, что я собираюсь вам рассказать, может стоить десятков жизней, если Клинтан когда-нибудь узнает об этом, Ваше Высокопреосвященство.
— Вы намерены рассказать мне об этом, чтобы прояснить, почему вы хотите, чтобы я посоветовал передать её предложение Шарлиен? — спросил Стейнейр, и она кивнула. — В таком случае, Адора, это попадает под тайну исповеди. Без вашего разрешения я никогда не поделюсь этим ни с одной живой душой.
— Спасибо, Ваше Высокопреосвященство.
Она ещё раз глубоко вздохнула и расправила плечи.
— Ваше Высокопреосвященство, внутри Церкви, на самых высоких уровнях, есть группа людей, которые знают о злоупотреблениях вокруг них так же хорошо, как любой черисиец. Я не открою их имен, даже вам, без их разрешения. Если уж на то пошло,
.VII.
Перевал Талбора,
Герцогство Менчир,
Лига Корисанда
Сэр Корин Гарвей мрачно наблюдал, как раненые ковыляют в тыл. Многие из них использовали своё оружие в качестве импровизированных костылей. То тут, то там один из них опирался на плечо товарища — иногда оба были ранены и опирались один на другого, поддерживая друг друга — а группы носильщиков несли людей, раненных слишком тяжело, чтобы даже хромать. — «В мире не может быть ничего ужаснее проигранной битвы», — подумал он. Дело было не просто в поражении, а в осознании того, сколько людей погибло и было ранено по его приказу совершенно напрасно.
В отличие от многих других командиров, Гарвей взял себе за правило навещать раненых так часто, как только мог. В любом случае, слишком многие из них умрут, несмотря на всё, что может сделать Орден Паскуале, и он чувствовал себя обязанным хотя бы сказать им, как он им благодарен за всё, что они сделали и выстрадали. И это также заставляло его осознавать цену своей неудачи.
«Это не совсем честно, Корин», — настаивал уголок его мозга. — «Это не твоя вина, что у черисийцев есть дальнобойная артиллерия и эти проклятые ружья».
«Нет», — резко возразил другой уголок его мозга, — «это ты виноват, что сумел загнать всю свою армию в Перевал Талбора, как овец на бойню».
Он стиснул зубы и вспомнил ярость, бурлившую в его жилах. Единственной дело, которое ему удалось сделать после того злополучного дня, и доставившее ему неистовое чувство личного удовлетворения — это освободить барона Баркора от командования. Но даже это чувство удовлетворения было ущербным, потому что он не мог простить себя за то, что не решился действовать и не снял Баркора с должности, как только до него дошла весть о высадке Кайлеба. Барону потребовалось больше четырёх часов, чтобы привести в движение хоть один из своих отрядов. Даже тогда он двигался с артритной медлительностью, а основная часть арьергарда всё ещё находилась в западной части перевала, когда разбитые остатки кавалерии Разделённого Ветра бросились назад.
Даже тогда у Баркора ещё оставалось время, чтобы очистить перевал и позволить по крайней мере части оставшихся войск, оказавшейся в ловушке позади него, покинуть ограниченную территорию Талбора. Но барон запаниковал, услышав неумолимо завышенные оценки силы черисийцев от побеждённой кавалерии. По собственной инициативе он приостановил наступление и приказал своим людям окопаться там, где они находились. К тому времени, когда Гарвей сумел добраться до арьергарда, чтобы лично отменить приказ Баркора, черисийцы воистину представляли внушительную силу, и попытка пробить себе путь через перевал закончилась кровавым крахом и потерей более трёх тысяч убитыми, ранеными и пленными. В сочетании с потерями, понесёнными кавалерией Разделённого Ветра, это составило в общей сложности более шести тысяч человек, и они фактически оказались загнанными более чем на полторы мили дальше на восток, глубже в ущелье.