Муравей
Шрифт:
Что-то подобное испытывает находящийся в игре человек, когда пытается попасть в зону, доступ в которую ограничен, или вообще не предусмотрен разработчиком. Если это так и есть, Саня пройти дальше просто не сможет…
Он встал и решительно направился к препятствию. Судя по всему, даже слишком решительно. Он влетел в малиновый кисель воздуха, как прыгают в воду, ожидая встречного мягкого давления чужой среды, которая просто обязана вытолкнуть его обратно, в человеческое пространство… ни чуть не бывало! Саня с разбегу прошиб зазвеневший лопнувшим стеклом воздух, выпал из него, и не почувствовал под ногами земли. Проще говоря — он провалился куда-то. Не очень высоко, а то мог бы и руку сломать. Собственно, совершив удачное приземление, он так и сказал невидимым в темноте местам вокруг себя:
— Эй! Так и руку сломать можно!
И
То есть, в подземелье. Как тогда, в тот день, когда в первый раз появился здесь! Как в тот раз, только совсем темно, нет даже намека на свет! Саня нашарил пальцами сырую замшелую кладку стены, облокотился об нее, и тут же обругал себя тупицей и последним дураком. Фонарик! У него есть фонарик, а значит, не все потеряно. Фонарик — это мысль, это спасение!
Тот, другой, который появляется только если Сане плохо или страшно, кажется, ухмыльнулся в бороду на такие мысли. Почему-то представился утренний городок, освещенный слишком белыми лучами, ребенок на велосипеде, а потом, без перехода — деревенский дом и собака с ушами в репьях. Собака старая, ходить ей трудно, тем более бегать, и она лежит, подставив морду солнцу… опять какому-то слишком белому солнцу. "Чур меня!" — пробормотал Саня детское заклинание против всяких напастей, загнал чужую память туда, где ей и надлежит быть — на самые задворки сознания… и ощутил новую ухмылку того, другого.
Фонарик включился сразу, яркий луч запрыгал по камням как солнечный зайчик. Замаячил впереди знакомый старый обвал… подземелье было то же самое, хоть на этот счет можно быть спокойным… но все-таки, почему так темно?
Ответ на этот вопрос нашелся легко и быстро — стоило только подойти к осыпи, и посмотреть вверх: просто солнце успело уже закатиться, и в лаз сквозь ветки крапивы заглядывали две неяркие звездочки. Глаза ночи. Проснулись какие-то ночные кузнечики, в зарослях звенело и стрекотало. Саня недолго подышал свежим крапивным воздухом, послушал ночные звуки, и с сожалением вернулся в пещеру. В конце концов, он здесь не на отдыхе, а чтобы разобраться.
…А ведь холодно было. Мог же и догадаться, когда сюда шел, что замерзну, подумал он. Только это тоже не повод, чтобы возвращаться. Надо узнать… понять. Хотя бы, откуда и куда ведет этот подземный ход и что на самом деле скрывает тьма там, в глубине. Луч фонарика выхватил застоявшуюся лужу с какими-то белыми и тонкими побегами по краю. Не реальными. Не отсюда. Как то закатное солнце. Обойти лужу по кромке, у самой стены. Постараться не дотрагиваться до мокрых холодных камней. Кстати, не отесанных. Что бы это могло значить? Что ход старый, ясен пень. Старый… новый был бы из бетона. На худой конец, из кирпича. Ветхий такой туннельчик… Саня опрометчиво посветил на потолок — лучше бы он этого не делал. Потолок держался на прогнивших деревянных балках. На опорах, готовых рассыпаться в труху, и не рассыпавшихся еще только потому, что влажность высокая. Какая, к чертям, труха при такой влажности?! Саня дал себе слово не чихать здесь. Ни при каких обстоятельствах. Может, тот обвал, по которому он в прошлый раз наружу вылез, как раз и произошел от чьего-то опрометчивого чиха. И похоронил под собой чихнувшего… Саня шел все дальше, а сколько прошло времени, в туннельной мокрой, пахнущей гнилью тишине, определить было невозможно. И путь его закончился еще одной банальностью — железной дверью, обыкновенной, запертой на висячий замок, и запертый, ясно дело, с той стороны. Дверь слегка отходила от косяка, и Саня при свете фонарика смог худо-бедно разглядеть этот самый замок. Черный, амбарный, большой. Нет, за дверь так просто попасть было нельзя. И значит, пора возвращаться. И думать. И, наверно, придется завтра вернуться на ту дорогу, и попытаться пройти по ней еще раз. "Стоял осел у озера…", то ли подумал, то ли пробормотал он.
Маша у зеркала заплетала волосы в косу. Солнечный квадрат косо лежал на подоконнике — значит, уже восемь утра, и пора идти. День, к тому же, обещал быть теплым и приятным, а главное, можно не бояться опоздать — она сегодня дежурит на телефоне. Утро. Одна. Это интересно. Не то, что надо дежурить, а то, что одна она будет во всем домике — администрации лесничества. Выглянув на улицу, девушка обнаружила возле своего забора субъекта
— Здравствуйте, — сказал Джим, — можно у вас спросить?…
— Ну, спроси.
— Ну… только не смейтесь… — Джим неловко переступил ногами, — Александру… Сане… удалось?
— Чего удалось?!
Но мальчик словно бы уже получил ответ, он поскучнел, снова потоптался, и констатировал:
— Ясно. Саня тоже не прошел. Что бы это значило?
И убежал, не дав возможности Маше разрешить возникшее недоумение.
В лесничестве все было, как надо, кто-то даже удосужился вымыть пол, а вот стекла немыты давно — некому, да и незачем. Маша села за стол. Под стеклом лежал календарик и записка от директора свинофермы, оставленная для лесника кем-то из прошлой смены. В домике было тихо, и Маша не поленилась встать и открыть форточку — сразу прилетели звуки леса — пение и щебетание птиц, стрекот насекомых, шелест и шепот ветра в кронах. Утро начало превращаться в день, жаркий и безоблачно-ясный. И, конечно, жалко тратить такой день на бессмысленное сидение пусть в убранном и чистом, но пустом кабинете. Она попробовала читать книжку — не читалось. Солнечные зайчики, легко колышимая ветерком тюль — все сбивало с толку. Именно поэтому она так обрадовалась, когда пришла эколог Валентина Алексеевна Захарова, принесла лоточек еловых саженцев. Каждое деревце не выше десяти сантиметров высотой.
С саженцами они провозились до обеда. Валентина Алексеевна измеряла каждое растеньице и пересаживала в лоток поглубже, а Маша заносила результаты замеров в специальную амбарную книгу. Саженцы были не обыкновенные, а экспериментальные, сорт, выведенный на основе каких-то морозоустойчивых видов с высокой плотностью древесины. Маша знала, что с этими деревьями связаны несколько лет кропотливого труда Валентины Алексеевны: почти все попытки акклиматизировать этот вид были провальными — саженцы, высаженные в грунт неизбежно и необъяснимо погибали. Но все-таки, по словам эколога, эта работа неизбежно и постепенно приближалась к своему логическому концу.
Женщины как раз собирались уйти на делянки, когда неожиданно из леса выбежали ребята. Деревенские пацаны, трое, Маша хорошо знала их — а с одним даже разговаривала утром. Они прибежали запыхавшиеся, с раскрасневшимися лицами, и первое, о чем спросили, есть ли на станции телефон, а если есть, работает ли.
— Есть, — ответила Маша, вытирая руки об лист лопуха, выросшего в кустах сирени, — пойдемте, я вас провожу. А что случилось-то?
Мальчишки переглянулись, и ответил самый младший, лет восьми, с темными нестрижеными кудряшками.
— Мы человека в лесу нашли! Ему плохо!
— Да, — подтвердил Джим, — это не из деревни, чужой человек. И он живой, только без сознания.
— Знаешь что, Марья, — сказала тогда Валентина Алексеевна, — ребятки-то правы. Давай-ка звони в сельсовет, зови помощь, кто-нибудь из пацанов с тобой останется, а остальные меня туда, в лес, проводят. Я все-таки почти год медсестрой работала, может, чего и вспомню…
Маша кивнула и поспешила в домик в сопровождении одного из мальчишек, третьего, одиннадцатилетнего Олега, сына продавщицы из сельмага. Их семья живет в доме напротив, и Маша часто видит в окно, как они выходят из дома и возвращаются домой.
В домике словно бы ничего не изменилось. Маша подошла к телефону, сняла трубку и… поняла, что нет гудка. Она стояла так с молчащей трубкой несколько секунд, а потом, еще не веря, что с аппаратом что-то случилось начала тыркать провода, нажимать на рычаг — без толку. Телефон молчал.
— Может, что на линии? — растерянно, и не веря в собственные слова, спросила она.
Олег топтался у входа в домик. Остальные уже ушли в лес.
— Что же делать? — шепотом спросил он.
Маша подумала и ответила: