Мушкетер
Шрифт:
— Я бы, наверное, не смог жить в Московии, — признался граф, — не выношу холода!
— Ничего, тёплая шуба согреет. Это здесь меха — роскошь, а там — суровая необходимость.
— А что государь московский? Любит ли он справедливость?
— Вот с государями московитам нету удачи. Лет двадцать тому назад, даже больше, воцарился было Борис I. «Цвёл он, как финик, листвием добродетели и, если бы терн завистной злобы не помрачал его, то мог бы древним царям уподобиться… Много ненасытных зол на него восстали и доброцветущую царства его красоту внезапно низложили». Не повезло Борису — три года подряд неурожаи терзали Московию. Ныне
25
Прозвище Ришелье.
— Да-а… А красивы ли девицы московские?
— Вот уж чем Московия богата, так это красою девичьей! Много я стран проехал, но нигде столько красавиц не видал, как в той северной стране.
— И такая нашлась, что сердце твоё покорила? — Граф улыбнулся лукаво и понимающе.
— Есть, как не быть, — сказал Сухов, думая о жене. — Еленой зовут её, она из древнего рода. Уж не знаю, свижусь ли с нею, — честно признался он, — но хотелось бы!
— Да-а… — зажмурился старик. — Сколь дивно устроен Божий мир, раз каждой твари, даже гадам и жабам премерзким, пара дана в утешение и в исполнение завета Господня — плодиться да размножаться. Как страждет душа в одиночестве и печали, как ищет близости и тянется к родному…
Оба всадника долго ехали молча, погружённые в думы.
— Об одном прошу, отец, — негромко проговорил Олег, — не мучьте себя больше, не отравляйте душу горькой памятью, не переживайте зря. Хотя… и переживания наши драгоценны, ибо безысходность — мираж глупый и пустой. Всё в нашей жизни — золото, ведь за потерей следует находка, за расставанием — встреча. Я уеду, отец, и — как знать? — возможно, не удастся больше свидеться, но добро да ласку вашу не забуду.
— Ах, сын, — мягко улыбнулся граф, — сколько лет длились для меня сплошные сумерки. И вот разгорелась заря, и наступил день! Вряд ли далече смерть моя, но страху нет, на душе у меня покой. Ты исцелил меня от тоски, оживил и веру, и надежду, и любовь. Ступай за славой, сын мой, береги честь и помни старика-отца!
С самого утра в замок съезжались соседи графа, ближние и дальние, наполняя двор весёлым гомоном, которого замшелые стены не слыхали уж давно.
Пир удался на славу, здравицы так и гремели под сводами главного зала, а слуги сбились с ног, обнося гостей яствами и подливая в кубки вина.
Стемнело, но огонь в камине и трепещущий свет факелов разогнали тьму. Музыканты были в ударе, и дамы с кавалерами вовсю отплясывали павану, бранль, гавот и даже деревенскую бергамаску.
Наевшись и напившись, Олег посиживал, благодушествуя и скучая. Порой он ловил грустный взгляд престарелого графа — и старательно улыбался в ответ.
А рано утром Олегар де Монтиньи, Ярицлейв и слуги их покинули гостеприимный Шато-д’Арси, держа путь к Барруа. [26]
Глава 3,
в которой Олег пересаживается в карету
Сухов не шибко погонял коня. Чего для?
Это в будущем люди спешат, торопятся, разводят суету сует и всяческую
26
Барруа — пограничный тогда город в Лотарингии, у самых рубежей французского королевства.
Всё хотят побыстрее разделаться с делами и начать жить. Вот, дескать, окончу универ, устроюсь на работу, куплю квартиру, расплачусь с ипотекой, а уж потом… А потом жизнь кончается.
Народ Средневековья был куда умнее своих потомков: люди здесь просто жили, ежечасно и ежесекундно. Дальняя дорога для них не была досадной проволочкой — жизнь продолжалось и в пути. И какой тогда смысл спешить? Чтобы дожить поскорее?
Да и неохота было пришпоривать лошадей. Лень. Погода так и шептала, было ясно и солнечно, тепло очень, но не душно. Жёлтая дорога с набитой колеёй петляла меж холмов, вокруг расстилались перелески да виноградники. Лепота!
Наезженный тракт пустовал. Один лишь раз показался крестьянин на ослике. Углядев знатных господ, едущих ему навстречу, он счёл за лучшее объехать место нечаянного свидания и скрылся в лесу. Олег специально проследил за ним — виллан вернулся на дорогу, когда опасность миновала.
А под вечер кавалькаду обогнала роскошная карета нюрнбергской работы, имевшая аж четыре окна, заделанных венецианским стеклом, — явный признак нешуточного богатства. Обычно окна карет завешивали кожаными шторами с узором, а уж чтобы стеклить…
Шестёрку лошадей, запряжённых цугом, погонял длинный, как жердь, кучер, сухой и чопорный. Ещё один слуга устроился на запятках кареты, цепляясь руками за верёвки, которыми были увязаны кожаные кофры и прочий багаж.
Когда экипаж поравнялся с Олегом, в окне блеснул камень на перстне — холёная рука хозяина кареты откинула занавесочку, и Сухов разглядел узкое, костистое лицо мужчины лет тридцати, обрамлённое белокурыми локонами.
Их глаза встретились — взгляд незнакомца был твёрд и цепок. В следующую секунду карета пронеслась мимо.
Не доезжая до Куаффи двадцати лье, [27] друзья заночевали в маленьком придорожном селеньице. Их приютил постоялый двор с открытой галереей на испанский манер, носивший гордое название «Королевский меч».
Знакомая карета, уже распряжённая, стояла у входа. Трактирщик, курчавый месье Пелетье, подкатил тут же, мигом распознал главного и придержал стремя Олегу, помогая спешиться.
— Благодарю, любезный хозяин, — сказал Сухов. — Не приютишь ли на ночь двоих шевалье, их коней и слуг?
27
Сухопутное лье (льё) равно 4445 м.
— Не извольте беспокоиться, — поклонился хозяин гостиницы.
— А чего это — шевалье? — пробурчал Яр. — Ты ж виконт!
— Да какой из меня виконт…
— Ничего не знаю! Граф с тобой письма передал? Передал. Как там нас его сиятельство величать изволил? «Виконт д’Арси и барон Ярицлейв». А на понижение я не согласен!
— Тоже мне! — фыркнул Пончик. — Фон барон выискался…
— Цыц!
Комнаты господам отвели на втором этаже. Та, в которой поселился Олег, была невелика, но опрятна.