Мутабор
Шрифт:
– Да нет, это бессмысленно. Уже слишком поздно. Мы все равно не успеем, – судя по сказанному, он уже постепенно трезвеет, как отпотевающее стеклышко.
Его Ноев ковчег со зверями, его пьяный корабль, пошел ко дну, и ему ничего не оставалось, как выбросить бутылку с криком о помощи. Теперь уже он не упирается ногами, теперь ноги у него не соломенные, а стеклянные. И каждый следующий шаг может разбить все его надежды.
«Вот она, вторая стадия отрезвления, – думал я, разворачивая своего приятеля в сторону вокзала, – которую мой друг,
– Ну и оставайся, – говорю я в сердцах, – простудишься и пропадешь, и сам же будешь в дураках.
Дальше я иду без него и думаю, что, наверное, мой друг уже не валяется, а сидит в пыли в этом конце Петроградки, будто за бортом Ноева ковчега, сидит совершенно один, как осколок вечерней бутыли, и ему даже не в чем послать сигнал бедствия «SOS» и, наверное, некому. И он смотрит на мир абсолютно отрешенно.
А может быть, он уже утонул в своем горе и одиночестве. Или вполне возможно, что он пошел и купил себе новую порцию вина, наплевав на свою клятву самой любимой женщиной, второй у него нет, и, опять же, утоп.
Какой же он дурак! Кажется, первым на Ноев ковчег попал попугай Дурра, который потом всю жизнь очень гордился своей избранностью, своей красотой и своим умом. Так же и мой товарищ Муха. Сидит в лужи пыли и упивается своим избранным красивым горем, потому что горе от ума и гордыни.
3
В ночной тишине отчетливо слышны пугающие звуки: и чей-то плач, и вой автомобильной сигнализации. Брошенный «ягуар» – машину-то я оставил где-то поблизости, на Петроградке, – звал меня. Обойдя ближайшие улицы, я нашел свою кошечку.
– Чего расселся! – высунув голову в окно, крикнул я другу. – А ну, быстро в тачку, пока нас менты не забрали!
– Ты что, угнал ее? – вытаращил глаза Муха.
– Чего не сделаешь ради старинного приятеля? – заулыбался я. – Ты же отказываешься ездить на троллейбусе?
В следующую секунду, слегка очумевший, мой товарищ уже прыгнул на заднее сиденье и там притих.
– Чего молчим? – спросил я друга. – Почему не жужжим?
– Крутую тачку ты выцепил, – только и смог сказать он, – прямо в точку попал, всю жизнь о такой мечтал!
– Сейчас доедем до вокзала, а там видно будет, – словно не слыша приятеля, засмеялся я, – надеюсь, мосты еще не развели.
– Езжай через Дворцовый, – предложил он, – его разводят только в два часа.
Мы успели. Мост действительно еще не развели. Но перед Дворцовой площадью нас остановил разводящий гаишник.
При виде человека в фуражке Муха замер.
– Лейтенант Копеечка, – взял под козырек постовой, – ваши документы!
Я протянул права. Благо в темноте нас с Грегором Стюартом различить было невозможно.
– Всего доброго! – через
– Что ты ему показал? – просунул голову приятель между спинками сидений.
– Спецудостоверение! – засмеялся я, глядя на очумевшие от испуга и светящиеся счастьем глаза. С вытянутой шеей, с покрытым пятнами лицом, он походил на жирафа.
– Да шутка это! Просто пятьсот баксов зарядил, и все! – продолжал веселиться я.
4
До вокзала мы домчались быстро. Встав возле табло, у выхода из залов ожидания, мы стали просеивать взглядом толпы спешащих на поезд. Если время мой приятель запомнил, то номер вагона он не расслышал или не успел зафиксировать. Поэтому нам с ним пришлось фильтровать всех подряд.
– Слушай, пока мы здесь ищем твою бабу, там у нас в Кашеваре такие дела делаются! Может, бросим все и поедем на родину? Купим билеты до Москвы, а оттуда на самолет. Все равно мы уже работу потеряли.
– Работу, скажем, потерял только один из нас! – вяло возражал я.
– А я в пролете и по уши в долгах, с этими наркотиками. Мне теперь и за год не расплатиться. И потом, не могу же я остаться на любимой работе, в то время как тебя по моей вине выгнали, – немного лукавил Муха. Лукавил, ибо это работа ему не нравилась. Он чувствовал себя униженным и мечтал вернуться в Кашевар. Я его уже несколько раз отговаривал от скоропалительного решения. Мол, только мать, что тобой гордится и в тебя верит, расстроишь.
Но сегодня все было наоборот. Друг меня уговаривал, и я поддавался, потому что у меня не было контраргументов. К тому же Катя все не шла.
– Хватит на мозги капать! Иди лучше посмотри, на какие поезда есть билеты до Москвы! – потянулся я, предполагая, что свободных мест на ближайшие часы и дни уже нет.
Приятель тут же побежал в кассу. Толпы народу сновало туда-сюда. Взгляд ни на чем не мог сконцентрироваться.
Через четверть часа, за которые я успел замылить глаза, Муха вернулся с потускневшим лицом.
– Билетов нет! – выдохнул он грустно. – Этого стоило ожидать!
– И Кати нет, – загрустил я в свою очередь. – Ты ничего не перепутал?
– Может, и перепутал, – с недоверием посмотрел приятель на меня.
– Ладно, бесполезно ждать, мы, кажется, уже опоздали, – помолчал он с минуту и сделал новое предложение. – Давай двигать отсюда потихоньку.
– Куда мы сейчас пойдем? – не соглашался я, готовый стоять здесь до самого утра. – В общагу нас уже все равно вряд ли пустят.
– Можно посидеть в машине и послушать радио. Музыку… Или половить новости из Кашевара.
– Постой, – застыл я на месте, потому что заметил частного детектива, с которым мы встречались в «Пышечной» на Конюшенной. Он выходил из здания вокзала на перрон, перекинув пальто через руку. Ага, значит, уезжает из Питера несолоно хлебавши.