Мы, Боги
Шрифт:
Вот я и в желудке.
В центре этого смертоносного озера появляется водоворот, который неожиданно всасывает меня вместе с лодкой и отправляет в кишечник, где я теряю сознание. Когда я прихожу в себя, я по-прежнему в лодке, надо мной мягкий свод. Этот туннель более узкий, и здесь еще сильнее пахнет разлагающейся рыбой. Когда я стреляю в стенки, они слегка сокращаются.
Я продолжаю продвигаться по пищеварительной системе, думая, что унизительно для такой души, как моя, поднявшейся до уровня ангела, а потом бога,
В туннеле моя лодка наталкивается на другие предметы, обломки, человеческие скелеты (может быть, принадлежащие другим неудачливым ученикам). Выход снизу более вероятен, чем сверху. Запах гниющей органики становится все более невыносимым. Неожиданно я вижу в этой грязи силуэт человека, которому удалось избежать растворения.
— Кто здесь?
— Сюда, — отвечает голос Сент-Экзюпери. Я беру кусок гнилого дерева и гребу им.
— Как тебе удалось выжить среди этого ужаса?
— Как и тебе. Благодаря импровизированному плоту. Мы будем переварены, а?
— Человек переваривает пищу в течение трех часов, — говорю я, вспоминая свои познания в медицине. — Пищеварительный процесс Левиафана может занимать несколько недель.
— Нужно ускорить этот процесс, — замечает авиатор, сохранивший всю свою боевитость.
Я погружаю край тоги в жидкость за бортом, чтобы проверить, растворится ли ткань. Ничего не происходит. Я замечаю:
— Здесь больше нет кислоты. Мы может двигаться вперед без лодки.
Пока мы идем по кишечнику, Сент-Экзюпери замечает два креста у меня на шее и просит вернуть ему его крест, что я и делаю.
— Каждый раз мне кажется, что я пережил самое опасное приключение в своей жизни, и каждый раз бывает еще хуже, — говорю я.
Он невесело смеется.
— Мы сами этого искали, — замечает он. — В конце концов, мы могли бы спокойно сидеть у себя на вилле и наблюдать по телевизору за жизнью клиентов. У тебя кто?
Какой замечательный спутник для совместной прогулки по пищеварительному тракту чудовища. Продолжая время от времени освещать крестом дорогу, я отвечаю:
— У меня африканский принц, корейская девочка, воспитывающаяся в Японии отцом-японцем и матерью-кореянкой, и маленький грек, у которого обожающая его мать. А у вас?
— Пакистанская девочка восьми лет, постоянно носящая паранжу, которую родители уже сосватали за богатого старика, лапландец-ипохондрик, увлекающийся охотой на тюленей, и полинезиец, который безо всякой причины смеется с утра до вечера и не хочет работать.
— Неплохой коктейль. Сент-Экзюпери в этом сомневается.
— Мне кажется, что никто из них не способен поднять свой уровень сознания.
— А я верю в мою маленькую кореянку. Не знаю почему, но, несмотря на все неудачи, я чувствую в ней сверходаренную душу. И потом, мне нравится эта страна… Корея.
— Вот как, а что ты знаешь об этой стране?
— Она расположена
Странно говорить о Корее в таком месте.
— Ты уже бывал там?
— Да, в Сеуле — столице, и в Пусане — крупном городе на побережье. Когда я был студентом, я жил с кореянкой, и она захотела познакомить меня со своей семьей, живущей в Пусане.
Он стреляет вниз, и вспышка освещает еще более крупные рыбьи скелеты.
— Странно, что твоя смертная решила родиться там. Возможно, несмотря ни на что, существуют определенные связи… Я вот никогда не был ни в Полинезии, ни в Пакистане, ни в Лапландии. Расскажи мне еще о Корее. Ты знаешь историю этой страны?
— Это была самостоятельная цивилизация, но в течение многих десятков лет она была порабощена японцами, которые практически уничтожили их культуру. Они разрушили храмы, изменили язык. Когда после войны Корея была освобождена, народу было трудно обрести старые корни. Они восстановили храмы благодаря воспоминаниям стариков.
— Понимаю. Это, должно быть, было ужасно.
— И как только они освободились от японского владычества, началась гражданская война между двумя Кореями. Между коммунистической Северной Кореей и либеральной Южной. Проблема в том, что Северная Корея находится под игом сумасшедших диктаторов, связанных со всеми тиранами планеты и поставляющих им ядерные материалы.
— Удивительно, как тоталитарные негодяи всегда хорошо ладили между собой. Гитлер и Сталин, как говорил Гермес, но можно привести и много других. Между диктаторами есть взаимопонимание.
Обогнув остов рыбы величиной с кита, мы возвращаемся к печальной действительности.
— Все-таки… Я никогда не мог представить, что меня проглотит такое чудовище, — говорю я.
— У меня такое ощущение, что я снова стал зародышем, — удивляется Сент-Экзюпери.
— Ты думаешь, это самец или самка?
— Надо прокопать внутренности и посмотреть, что там, матка или простата, — шутит мой компаньон.
— Дионис сказал мне, что здесь место последней инициации. Если бы я знал, что превращусь в крота, роющегося в Левиафане…
— В этом и заключается принцип инициации: опуститься, чтобы подняться, быть проглоченным, чтобы прославиться, убитым, чтобы возродиться.
Воздух вокруг становится более разреженным, и нам все тяжелее дышать. Проход сужается, мы идем среди коричневых червей толщиной с подушку. Из-за зловония мы закрываем лица туниками.
— Сдается мне, мы пришли в конец туннеля. Действительно, мы попадаем в закрытое помещение.
— Как открыть анальное отверстие Левиафана?
— Мне кажется, это ты врач. Я размышляю: