Мы даже смерти выше...
Шрифт:
Школу в деревне Мальтино закрыли из-за нехватки детей
несколько лет назад. Но именно ее ученики взяли когда-то
интервью у Ирины Васильевны Пташниковой. Эту запись я
увидел через несколько месяцев после нашей статьи в «РК». Все
то, что я разыскивал в разъездах по стране, все то, что с хрустом
впихивал в один текст, оказалось спокойно, органично и
многократно лучше рассказано Ириной Пташниковой. Она
помнит голос и губы поэта, она читает
интонациями и паузами, она знает, как и кому они написаны, а
прошедшие десятилетия дали ей объективность. Это интервью
было записано в 1998-м, за три года до ее смерти. Женщине в
кадре – за восемьдесят, морщины скрывают крупночертную,
восточную красоту молодости. Но глаза по-прежнему – небеса...
155
К сожалению, сегодняшняя публикация может вместить
меньше трети воспоминаний Ирины Пташниковой. Видео ее
интервью опубликовано на интернет-портале «Мой Ташкент»
(копия есть на нашем сайте – rk37.ru). Это действительно
интересное повествование (ценное и для истории, и для
литературы). Оно впитало в себя дух эпохи – даже лексику и
произношение довоенной Москвы. В нем – добрая память об
ивановце, погибшем за Родину, поэте Николае Майорове.
«…Наше знакомство с Николаем началось именно с поэзии.
Я знала очень много стихов (и почти неизвестных в то время для
нас Цветаеву и Ахматову) и многое наизусть ему рассказывала.
А он мне в ответ читал свои стихи. И меня поразило, насколько
у него они действительно настоящие (любил он это слово
«настоящие»). Потом мы познакомились поближе – стали чаще
бывать вместе. Все возвращения домой из читального зала были
совместными. И он мне понемножку рассказал о себе.
Он приехал в Москву из Иванова. Дома у него оставались
родители. Отец – Петр Максимович Майоров, участник
империалистической войны. Он был плотником по профессии,
не очень грамотным человеком, видимо, много читавшим.
Впоследствии мы с ним десять лет переписывались. Его письма
сохранились, я сдала их в ЦГАЛИ, в архив. А мама у Коли –
Федора Федоровна. Маленькая, щупленькая Федора Федоровна
– мать шестерых детей.
Николай стал приглашать меня на занятия литературного
кружка. Руководил им в то время орденоносец Долматовский.
Приходила к нам (и мы гордились) Маргарита Алигер. Вот есть
такая фотография – сделана перед войной, где-нибудь в
сороковом году, на которой показано занятие этого кружка.
Виден там Николай Майоров и его друг, наш сокурсник
Немировский читает стихи.
Я ходила с
было в то время много: ходила в кавалерийскую и пулеметную
школы. Несмотря на сильную близорукость, и там стала
инструктором. (У меня зрение было минус семь. И-и-и…
Лошадь сама скакала куда надо. А из пулемета я стреляла с
помощью очков). Ну и альпинизм меня увлекал. Кроме этого,
156
конечно, были посещения всех картинных галерей,
факультативные курсы по живописи. В Большой театр мы
бегали обязательно. Благо рядом, и очень недорого было на
галерку пойти.
На втором курсе Николай предложил выйти за него замуж.
Я согласилась. Отношения у нас были идеальные. К тому
времени относится стихотворение «Что значит любить?»
Идти сквозь вьюгу напролом.
Ползти ползком. Бежать вслепую.
Идти и падать. Бить челом.
И все ж любить ее – такую!..
На лето Коля пригласил вместе с ним поехать в Иваново:
познакомиться с родителями, а потом отдохнуть в Плесе. Но я
уже зимой начала работать в Хорезмской экспедиции, в
камеральной обработке.И рвалась поехать летом в
экспедицию, в Кызылкум. У меня же детство прошло в Средней
Азии. Там я и верхом впервые начала ездить. Там пески, Хорезм
рядом. Романтика революционных лет. Поэтому я Коле
отказала: «Да нет, я все-таки в экспедицию. Археология мне
интереснее». Но, сами понимаете, самолюбие его задето, и
появляется стихотворение «Тебе»:
Тебе, конечно, вспомнится несмелый
и мешковатый юноша, когда
ты надорвешь конверт армейский белый
с «осьмушкой» похоронного листа...
Он был хороший парень и товарищ,
такой наивный, с родинкой у рта.
Но в нем тебе не нравилась одна лишь
для женщины обидная черта:
он был поэт, хотя и малой силы,
но был,
любил
и за строкой спешил.
И как бы ты ни жгла и ни любила,-
так, как стихи, тебя он не любил.
И в самый крайний миг перед атакой,
самим собою жертвуя, любя,
157
он за четыре строчки Пастернака
в полубреду, но мог отдать тебя!
Земля не обернется мавзолеем...
Прости ему: бывают чудаки,
которые умрут, не пожалея,
за правоту прихлынувшей строки.
Я вернулась из экспедиции, и кто-то из ребят начал
подшучивать, как, мол, он «за четыре строчки Пастернака мог