Мысли и сердце
Шрифт:
Перевязочная. Быстро все организовать. Да, уже ждут. Нина в перчатках, в маске. Спокойная. Безразличие? Нет, выдержка.
Положили на стол. Открыли. Смотри, смотри, не отвертывайся!
Но трех больных уже спасли вот этой камерой. Брось, разная цена. То — больные. Эти — здоровые. Молодые. Но тот после операции с отеком легкого тоже был молодой. Еще неизвестно, что с ним будет. Может быть рецидив.
Дима:
— Не могу ввести трубку. Отек.
— Нина, делайте трахеотомию. Обработка только
Коридор. Лестница. Коридор.
Там опытные. Какая разница? Все-таки. А вдруг? Мы будем лечить по последнему слову — искусственное дыхание, длительный наркоз, вливания, поддержание всех балансов. Как сердечных больных. Но все равно есть пределы возможного.
Перевязочная. Надя закрыта простыней. Правильно. Сам Петро делает трахеотомию.
Леня:
— Интубация не удалась.
— Знаю.
Капельное вливание уже налажено. Наркотик введен. Уже выключены из жизни. Теперь навсегда. Так лучше.
— Леня, наркоз закисью, непрерывный. Дыхание выключить. Петро, взять все анализы, как после АИКа. Я пойду звонить.
— Куда?
— Прокурору, начальству.
— Может быть, подождать?
— Нет, безнадежно. Ты не был на войне, не видел. Я знаю. С обидой:
— Зато я был в шахтах. Тоже видел всякое. Почище этого.
— Нет. И за родственниками послать. Успеете обработать?
— Наверное. Это же не скоро — пока разыщут.
Им еще неизвестно. Занимаются своими делами и ждут родных обедать. Я их не знаю — сколько, кто? Скоро узнаю. Представляешь?
Что ты им скажешь? «За науку»? «На благо человечества»?
А где Виктор? Почему не он был в камере? Почему Алеша?
Потом. В кабинет, звонить.
Где-то был телефон прокуратуры. Просили какую-то справку по экспертизе. Теперь по мне будет экспертиза. Неважно. Нашел, набираю.
— Прокуратура? Мне нужно кого-нибудь из ответственных лиц.
Спокойный голос: «Я прокурор».
Объяснил ему, что случилось. «Во время проведения опыта в камере...» Я и сам еще не знаю толком как и что. Обещал приехать.
Входит Алла.
— Михаил Иванович, это, наверное, от прибора... Я видела — он обгоревший. Может быть, выбросить его? Чтобы никто не видел.
Прибор? Да, да, Виктор: «Без него нельзя. Разрешите?» — «Если очень нужно, то поставьте. Только смотрите». Значит, не усмотрели. А разрешил я. Я виноват! Суд. Страх.
— Да, выбрось.
Она поглядела на меня, пошла.
Значит, выбросить? Чтобы не нашли причину. «Причина пожара осталась невыясненной...»
Позволь, ты с ума сошел?! Значит, «...причина не...» Нет, не может быть!
Краснею. Вернуть. Немедленно! Бегу, догоняю на лестнице.
— Алла!
— Извините, я подумала... о вас. Я не буду.
О, сколько подлости в человеческом нутре... Имей мужество ответить.
Да, я буду стараться. «Правду, только правду, всю правду...» Легко сказать. Кто-то в голове так и подсказывает всяческие шкурные мыслишки. Все время приходится гнать их. Гони.
Покурить...
Позвонил начальству. Объяснил подробно что и как. Ответ нечленораздельный.
Так стыдно! Все тебя считали умным, и вдруг оказывается, ты просто дурак.
Теперь ясно — загорелся прибор.
Утюг, приемник иногда перегорают.
Но этих приборов у нас перебывало десятки. Никогда они не горели. Просто переставали работать, и все. Потом Володя чинил их, они снова работали. Часто ломались. Почему этот должен гореть?
Потому что кислород. Ты просто кретин. Вспомни опыты по физике в шестом классе: раскаленная железная проволока в кислороде горит ярко, с искрами. Сгорает начисто.
И этот тоже хорош гусь. Сказал ему: «Смотрите строго». А он не смотрел. Он куда-то гонял, в академию. Опыт без него. Не надо. Он рисковал больше всех. Никто столько раз не был в камере, сколько он. Десять, двадцать раз?
Нужно расспросить до приезда прокурора. А то я даже не знаю, как произошло.
С прибором-то как получилось! Может быть, она нарочно подсказывала мне, Алла? Чтобы спровоцировать? Перестань. Неужели теперь все грязное, все дрянное вылезет наружу?
Не может быть.
Уже, наверное, обработали, перевязали. А ты боишься их? Да, боюсь. Давно такого не видел. С войны.
Сначала на второй этаж. Больные все спрятались. Есть ребята, что были в камере, с Олегом. Могли бы... Тоже этот прибор был, оксигемометр.
Стой! А ты представляешь, если бы во время операции? Там их было пять человек, много перевязочного материала. Спирт? Наверное, был и спирт. О, кошмар! «Я все сама проверила...» Да, это Марья сказала. Она дотошная. Спасибо ей.
Каково будет тем родителям, дети которых были в камере? Правда, с их согласия, но какая разница? Доверяли абсолютно. Теперь не будут доверять. И правильно.
Отменить операции на завтра. Не забыть сказать Петру.
Как-то сегодня Семен доделал? Не приходили, значит, ничего. Другие операции были уже закончены — вспоминаю врачей, — видел там и потом в перевязочной.
Париж. Париж.
Неужели было? Сидим в ресторане, болтаем, пьем вино. Никаких забот. Никаких.
Вот перевязочная. Надя вся окутана бинтами, как кукла. И лицо завязано. Так лучше. Только трубка для искусственного дыхания торчит из повязки. Петро уже снял перчатки, маску.