Мысли и сердце
Шрифт:
— Я его отдам переплести и буду хранить как самую дорогую вещь.
По-честному, тронули меня ребята. И сами довольны, особенно авторы. Нужно их поблагодарить.
Тост:
— Давайте выпьем за авторов! Все с радостью наливают. У меня — третья рюмка.
— Ну, давайте чокнемся. Молодцы, спасибо.
Выпили. Хорошо! Но уже нужно приглядывать за собой. Рюмки — большие. Странная штука — вроде пьешь, себе кажется, что почти трезвый, а другие потом говорят — был пьян. Может, врут? Да нет, надежные товарищи.
Альбом идет по рукам. Его сопровождает хохот. Я посматриваю:
— Маслеными
— Все-таки вы должны сказать нам что-нибудь... пока танцы не начались... Отвечаю ей также шепотом:
— Что скажу, в моем положении?
— Нужно, очень нужно.
Не миновать. И потом — они стоят. И обстановка настраивает на торжественность, на лирику. И еще что-то нужно сделать внутри, переломить себя... Осознать.
— Товарищи! Ти-ше! Я хочу сказать речь. Зашикали:
— Тише! Тише!
— Я не хотел говорить. После всего случившегося мне трудно поучать. Но вот Марина шепчет — «нужно». На юбилеях всегда оглядываются назад. Такая уж психология юбиляров. Особенно когда впереди уже ничего нет... (Протестуют.) Нет, нет, не шумите, я еще трепыхаюсь, что-то думаю сделать. Так вот, я порядочно прожил. Неплохо прожил. Вот только под конец подпортило. (Но ничего, я еще вылезу. Так, вдруг сам почувствовал, или после коньяка?) Что же все-таки главное в жизни? Как быть хотя бы мало-мальски счастливым? Есть: семья, общество, работа. Достаток или бедность. Семья, конечно, много значит. Инстинкты — вещь великая. К сожалению, редко кто достигает истинной гармонии... Даже дети, а это очень много, если понимать, даже дети потом уходят. Обижаться не надо — это закон. Нет, не может семья быть главным в жизни. Да и вы уже многие убедились. Я же знаю, что успели пережениться и развелись уже. Даже детей побросали... Осуждаю, но что сделаешь...
Бедность или достаток... Плохо — бедность. Сам все испытал, знаю. Конечно, нужно добиваться в жизни, чтобы не было бедности. Но только честными средствами. Нельзя размениваться на всякие там взятки, гонорары. Противно, когда больной доктора на деньги рассчитывает.
Общество. Убежден, что общественная работа хороша только при хорошей профессиональной деятельности. Если главное дело доктора — языком в месткоме болтать, а лечить этот доктор не умеет, тогда все ерунда. Остается самое главное — работа. Вот это верный якорь! Только тот получает стойкое счастье, кто нашел себя в работе. К ней не привыкнешь — все время новые загадки дает. Их решаешь и получаешь порцию счастья. Ну конечно, и неудач достаточно — так без них нельзя, без них и удачи не будут радовать. Адаптация — враг счастья. Ищите себе страсть в работе — будете счастливы. Не все время, но будете... Давайте нальем, у кого пустые. Налей и мне, Петро, полную.
Жду, пока успокоятся. Маловато спиртного-то. Но, наверное, есть резервы...
— Итак, за страсть! За честность!
Выпиваю. Четвертая уже. И все пьют — даже как-то торжественно.
А может, это просто трепотня — о честности, страсти? Я-то сам не сдался ли? Вот сегодня как подловато поступил, хорошо, что Марья одернула. И с больными тоже — с Сашей, с другими трудными, что повыписывали? Умирать выписал. Да-с.
Пожалуй,
— Семен! Хоть бы музыку командовал!
— Музыку, музыку!
Оживились. Нужно предупредить...
— Только не дольше восьми. И не шуметь сильно.
Семен Иванович, на вашу ответственность. (Это уже приказ начальства.)
Началось раздвигание столов, толкотня. Теперь самое время уйти. Поднимаюсь. Тихонечко прощаюсь с ближайшими соседями. Петро и Марья пошли за мной.
— Чего вы-то поднялись? Потанцуйте.
— Мы еще вернемся, нужно взглянуть больных.
Вышли в коридор. Прощаюсь. Вижу — чего-то сказать хотят, мнутся.
— Ну, что еще? Петро:
— Так как же дальше будем жить, Михаил Иванович? Все вполсилы?
Ишь ты, упреки. Наговорил о честности, о страсти — осмелились. Что им скажешь?
— Я боюсь. И мне как-то стыдно, — вдруг не будет получаться — и опять смерти. Я не могу сейчас их переносить.
Марья:
— Вы обязаны. Без смертей не будет. Но ведь мы научились, результаты теперь гораздо лучше. Нельзя же из-за гибели самых тяжелых обрекать на смерть десятки. Что же, вы так и думаете доживать век на простеньких?
— Ах, вам легко говорить... Вы не виноваты... Теперь Петро наступает:
— Ничего нам не легко. Вся клиника переживает. Но ведь вы сами сказали — честь, совесть. Вы же нас учили — работать, несмотря ни на что. «Только в интересах дела, больных».
— Так вы думаете, что нужно пустить все как раньше? На всю железку? Тетрады, клапаны, тяжелые стенозы?
Оба просветлели. Сейчас Петро закруглит. Хитрый.
— Ну, конечно, с максимальной осторожностью, с некоторыми ограничениями, чтобы риск не очень велик. Мы уж будем смотреть во все глаза. Правда, Марья Васильевна?
Она тоже улыбается. «Сдвинулся шеф».
— Думать будем. «Эликсир сообразительности...»
Вы требуете от нас, но и мы ведь имеем права на вас. Тоже можем требовать...
— Ты уже сегодня потребовала, помню...
Молчу. Верно, конечно. Имеют право. И если призываешь — так тянись. Или уходи. На пенсию или еще куда. И тогда уже не трепись, речей не произноси... Кончать разговор.
— Хорошо, я подумаю. Наверное, вы правы, и я должен пересилить себя. До свиданья.
Повернулся. Марья потянула за рукав. Досада. Еще что?
— Вы меня извините за сегодняшнее... Не стерпела...
Вот, догадалась. Нет злости на тебя, Марья.
— Чего там. Я не обиделся. И к выходкам твоим привык... Пошел я, хватит на сегодня.
Никуда не денешься. Назвался груздем — полезай в кузов. Нельзя затормозить клинику, работу.
Ох, но это мне будет трудно: снова страшные операции, осложнения, смерти...
Все равно: нужно. До конца.
День седьмой. Спустя два месяца
Иду как на казнь. Все внутри заледенело, застыло. Наверное, такое состояние было у террористов. Ах, не сравнивай ты себя с героями, не сравнивай! Что бы ни было, прибредешь обратно, поскулишь и перестанешь.