Н 3
Шрифт:
Увлеченный мобильной игрой, Ромка, по-моему, не в полной мере осознавал, чего от него хотят, и был на все согласен:
— Да без проблем, дядя Гриша… Щас только босса убью.
— Вот! — обрадовался Гребко. — Ромка постирает, давайте мужики, скидывайте.
Форму ветераны скинули прямо на пол, но Матвеич мотнул головой и набычился:
— Ни хера. Здесь дело принципа. Саня этот и Ара пусть стирают. И мелкий, вон. Клыков свой, не первый год в клубе.
Микроб, по паспорту Федор Хотеев, юркий хав, роста в котором было от силы сто шестьдесят пять сантиметров, стиснул зубы и посмотрел на «дедов» так, что, если
— Слышь, Саня, — в разговор вступил четвертый ветеран, русский кореец Василий Ан по прозвищу Колесо. — То, что ты за Игната вчера впрягся, дело хорошее. Мы проспали, но нам рассказали. Но сейчас ты зря залупаешься, это командные традиции, понял?
— Вот-вот! — добавил пятый ветеран, уже поплывший лысоватый дяденька по фамилии Дрозд. Впрочем, звали его все по какой-то причине Дятел. — Клубные традиции надо уважать! Помню, когда мы с Васей из спортшколы сюда попали, гоняли нас только так — подай, принеси, постирай, почисти, сгоняй… Вот времена были, да, Вась? Старших у-ва-жа-ли! А сейчас? Никакого, так сказать, почтения.
Наверное, ветераны внушали восемнадцатилетним соплякам уважение и трепет. Для Звягинцева, которому перевалило за сорок, именно они были борзой молодой шпаной. Потому я отодвинул от своего лица кулак Матвеича и обратился ко всем ветеранам:
— Мужики, я вас очень уважаю. Очень. Вы — гордость отечественного футбола. Но форму вашу стирайте сами. Рома, Мика, Федя, валим, нам еще качаться в тренажерке.
Микроб открыл дверь душевой, метнулся к своему шкафу и принялся быстро переодеваться, сверкая белым задом.
Сдвинув плечом преградивших путь Матвеича и Нюка, я уперся в широкую грудь Гребко и пожал плечами:
— Могу и помахаться, если вам так хочется. Тогда вам не только стирать придется форму, но и зашивать. Виктор Иванович завтра будет очень недоволен.
— Борзый, значит? — нахмурился Гребко, переглянулся с Матвеичем, а тот, я увидел, покачал головой. — Ладно, проваливай. Пусть идет, мужики! Мы с ним потом разберемся.
Ясно, побаиваются — Комсетью пользоваться умеют, пробили мои спортивные достижения в Лиловске. Сам я, понятное дело, языком не трепал, засмеяли бы — борец, и в футбол!
Когда я вышел из душевой, дверь за мной захлопнулась, и ветераны принялись обрабатывать Ромку и Мику. Подумав, не вернуться ли за ними, решил не обострять. Пусть пацаны учатся отстаивать, так сказать, личное пространство.
Я направился прочь, размышляя. Может быть, стоило согласиться и постирать эту чертову форму? Прислушавшись к себе, ощутил негодование — ну уж нет, я сюда приехал тренироваться и доказывать, а не прислуживать списанным старичкам.
Уже в середине зала, где вовсю тренировались остальные, я услышал, как хлопнула дверь раздевалки. Обернулся и увидел семенящего ко мне Микроба. О, сколько достоинства, сколько бунта было в каждом движении этого маленького человека.
— На хер не пошли бы? — крикнул он, обернувшись, сделал неприличный жест.
Жека, делающий румынскую тягу, посмотрел на него удивленно.
— Круговая порука мажет, как копоть, — прокомментировал происшедшее Микроб.
— Я ищу чью-то руку, а чувствую локоть, — продолжил я.
—
Еще бы мне не шарить, это музыка моего детства. А вот наши ровесники этого мира вряд ли разделят музыкальные пристрастия Микроба.
— Правильно ты их, — проворчал он. — Задолбали…
Чтобы унять раздражение, я занялся делом: двинулся вдоль ряда потрепанных тренажеров. Микроб шел следом и зудел:
— Не, ну ты посмотри! Из трех беговых дорожек работает одна!
Он сразу же занял рабочую, включил. Лента двинулась с таким визгом, словно под нее затянуло свинью. Микроб слез с дорожки, шел следом и ворчал не смолкая, костерил ветеранов, костерил мажоров, поносил сраный раздолбанный комплекс, который надо реконструировать, но директор этого спорткомплекса корешится с кем-то из «Динамо».
Я обошел зал и договорился с собой о том, что футболистам достаточно штанги и гантелей. Микроб спикировал на освободившийся гриф, скинул на десять килограммов с каждой стороны и принялся выполнять приседания.
Я глянул на местного смотрителя за тренажеркой, седенького тренера с личиком маленьким, как печеное яблоко. Он не обращал на нас внимания, спрятался за стойкой, воткнувшись в газету.
Присев на скамью для жима лежа, я прикинул план тренировок. Пока втянусь, это где-то три занятия, с целевыми группами мышц работать не стоит, а то утром будет крепатура или травмируюсь с непривычки. Да и нечего мышцы забивать, мне другое нужно. А что, должен был, по идее, рассказать Шпала, тренер вратарей, да только где его щас искать? Квасит, блин, небось, с Димидко и Кирей.
Ладно, сам. Для начала, легкая разминка — разогреть мышцы. Затем — круговая со своим весом на все группы мышц…
— Скр-ря! Скр-ря! — верещал тренажер для квадрицепсов, на котором работал Микроб.
Раздражение никуда не девалось, наоборот, перерастало в злость — да что за фигня? Что за клуб высшей лиги такой, если не смогли обеспечить хоть маломальские условия? Что за база такая, где самим приходится форму стирать?
На курорт захотел Саня? Ну-ну.
Вчера никто нас с распорядком дня не ознакомил. Пока с вокзала добрались до базы, тренеры совсем окосели и остервенели — то ли с бодуна, то ли переборщили с опохмелом. Шпала, к примеру, в автобусе вытянул откуда-то сигару, потом потребовал минуточку внимания, показал нам сигару и объявил, что она кубинская, гаванская и настоящая, а выкурит он ее с тем, кто по итогам сборов станет основным голкипером команды. Сообщил он это заплетающимся языком, потом попробовал раскурить ее, но упал лицом в проход. Сигару не спасли.
С дороги всем, разумеется, хотелось помыться. Тридцать вонючих после двух суток в поезде и автобусе мужиков ломанулись в общую душевую и неприятно удивились.
То есть неприятно удивились сразу, стоило оказаться на территории базы. Потом — когда увидели комнаты с пыльными матрасами и несвежим бельем в шкафу. После — когда поняли, что туалет, умывальники и душ — все общее, а комнаты с санузлами только у тренеров А сам душ… Квадратики плитки горчичного цвета на полу, на стенах кое-где они отвалились и виднелись серые латки цемента, пять леек с одной стороны, пять с другой, причем таких старых, что половина отверстий забилась, и струи летели куда угодно, только не на тело. Да тут, наверное, с семидесятых ничего не менялось!