На грани

Кабатова Анна

Мне вновь приснился странный сон и я вновь видел своего дедушку, который покачал головой и сказал:

– Это твой последний шанс. После этого ты знаешь, что я буду вынужден сделать.

И вновь я очнулся в своей палате. Рядом со мной сидел человек в белом халате, по всей видимости, врач. Он был достаточно стар и я не удивился, если бы узнал, что он родился в прошлом веке. Его очки то и дело спадали с кривого носа, поэтому доктор почти постоянно дёргался, чтобы поправлять их. Волосы на его голове очень седые, почти всё лицо скрыто за морщинами, а с правой стороны на лице шрам – такую внешность имел мой доктор. Сам же врач был худой почти до костей, поэтому

почти всякая одежда, которую я видел за курс моего лечения, висела на нём. Помимо всего этого он ещё хромал на левую ногу и вместо левой руки у него был протез. Для меня он стал примером человека, который сумел пройти испытания жизни и выйти из этой игры победителем. Я никогда не видел его грустным, ведь ко мне он всегда приходил на ноте оптимизма.

Оглянувшись вокруг, я увидел, что кроме нас двоих в палате больше нет никого. Редклифа, видимо, всё же забрали родственники, пока я спал, а остальных доктор, как он мне сказал, «попросил на выход». Когда я уже мог нормально воспринимать действительность, он коснулся моей руки и, пронзительно взглянув мне в глаза, спросил:

– Томас, ты нормально слышишь и чётко видишь меня?

– Да, вполне, – ответил я слабым голосом.

– Почему так слабо?

– Пить хочу, сэр.

– Неужели никто не подал тебе стакана воды? Ничего, сейчас мы это исправим.

Он поднялся и взял бутылку с водой, которую всегда носил с собой. Приставив ко рту мне бутылку, он сказал:

– Пей очень маленькими глотками. Не глотай всё сразу.

Когда мы выполнили этот пункт, он продолжил:

– Что же, судя по тому, что я вижу, жизненно важные органы не задеты. Нож повредил только кожу, мягкие ткани и несколько кровеносных сосудов. Через несколько дней мы поставим тебя на ноги и ты сможешь вернуться к своей привычной жизни. Уйти всех я попросил не поэтому. Я хотел бы поговорить с тобой о том, что произошло несколько часов назад. Ты можешь коротко описать своё состояние тогда?

– Что здесь описывать? Я хотел смерти, вот и всё. Не совсем уверен, но, кажется, и сейчас хочу. Вся моя жизнь не имеет смысла. Да и зачем всё это? Как вы можете помочь мне?

– Послушай, я лечил пехотинцев на фронте, которые после первого выстрела впадали в такую депрессию, какую твой разум не может представить. Поверь мне, после всего этого я уж как-то справлюсь с пятнадцатилетним юношей.

Далее беседа продлилась недолго и доктор посоветовал мне чаще нагружать тело физически, только не так, как сегодня, чаще бывать на свежем воздухе и заняться искусством. Выбор был невелик: писать, рисовать или же играть музыку. Почему-то изначально я не представлял себя художником, как и писателем. У меня была лишь губная гармошка… А, собственно говоря, почему бы нет?

После того, как доктор ушёл, ко мне пожаловал мой друг Питер Рейд. Первым делом он спросил о моём самочувствии. Когда он убедился, что я в полном порядке, Пит сел на стул и продолжил:

– На самом деле мне глубоко наплевать на всех людей. Но почему-то в тот день, когда ты впервые пришёл на озеро, моё мнение начало меняться. Я почувствовал некую привязанность к тебе и… я жутко волновался этой ночью. Я никогда ни с кем настолько не. Поэтому я хотел бы попросить прощения.

– А вот это уже интересно, – с оживлением в голосе ответил я. – И за что же?

– Я думал, что способен изменить чью-то жизнь, но даже не подозревал, что всё настолько серьезно. А взяв ответственность, я не смог уберечь тебя, как всегда заботясь лишь о своей эгоистичной шкуре. Я лишь хотел подарить счастье кому-то кроме себя.

– И

у тебя это получилось. Мне кажется, что я на верном пути, а этот случай… лишь препятствие на пути к истинному счастью. Я не понимал, что делал, и вот к чему это привело. Не бойся, скоро я стану на ноги, и мы наконец-то сбежим из этого города несчастий. Это не твоя вина. Во всём виноват лишь мой разум, с пессимизмом настроенный на всё новое.

– Набирайся сил, тебе нужно отдохнуть. Если что, я буду неподалёку.

Следующие несколько дней, которые в сумме были равны неделе, я провёл в больничной палате. Я не ошибся: пока под действием морфия, или что там мне вкололи, я спал, Редклифа действительно забрали родные. Что ж, хоть в этом мне повезло: не придётся слушать бред человека с черепно-мозговой травмой.

С моим соседом по палате я познакомился почти сразу же, хоть он был столь же немногословен, как и я. Звали его Эндрю, и ему действительно не повезло. Кто же захочет получить пулю, просто беззаботно прогуливаясь аллеей прекрасным апрельским утром? Пит же настолько переживал, чтобы со мной не случилось чего, что смог уговорить доктора, чтобы занять соседнюю со мной койку. Длинными летними вечерами я читал подаренную мне книгу, а когда смог нормально ходить – прогуливался территорией вокруг больницы. Днём нередко я учился играть на своём музыкальном инструменте и уверен на все сто процентов, что Эндрю ужасно злили мои неудачно извлечённые ноты. Но за всё это время он не сказал мне ни единого слова, за что я ему благодарен.

Должен признаться, в больнице нас кормили лучше, чем во многих кафе и закусочных, которые мы посетили этим месяцем. Порой бывали и такие блюда, от которых невозможно было оторваться из-за удовольствия. Тогда у меня мелькнула мысль: «Зачем мне рестораны? Можно же неплохо поесть и в больнице!».

Через пару дней я свободно передвигался, а ещё через три дня боль полностью исчезла и раны стали заживать. Улучшение было очень заметно.

На седьмой день после нашего прибытия в Балтимор, доктор распрощался с нами навсегда. Следующим утром мы вновь двинулись в путь. К тому времени я уже дочитал свою книгу, но всё же хранил её в память о худших временах. А на гармошке я уже освоил азы и свободно мог играть несколько простейших мелодий.

Теперь же мы наверняка двигались в Филадельфию. Примерно два часа в дороге не прошли даром: глядя на пейзажи за окном, я задумался о настоящей причине всех моих несчастий и бед. В конце концов, я вернулся к фразе, сказанной Питом когда-то ранее: «Все наши проблемы лишь в нашей голове». Лишь после месяца, проведённого в дороге и после двух шансов, данных мне моим ангелом-хранителем, я по-настоящему начал ценить жизнь. Уже тогда я понял, что счастье… к нему нет пути. Счастье и есть сам путь. Ведь мы не живём ради смерти. Ведь мы не ездим городами, чтобы скорее закончить путешествие. Мы наслаждались каждой секундой, проведённой в дороге.

X

В Филадельфию, штат Пенсильвания, мы добрались ещё до полудня. И, признаться, я был поражён. Это был один из немногих городов, которыми я восхищался именно днём.

Филадельфия – один из старейших городов США. Меня поразила изысканность парков, которая то и дело перекликалась со строгостью зданий. Это было необычное соединение, словно соединили живое с явно неживым.

Мы предпочли не останавливаться здесь. Это было подобно рыбалке: чтобы поймать крупную рыбу, нужно пожертвовать мелкой. Так вот, Филадельфия была мелочью, а вот Нью-Йорк, в который мы так стремительно хотели – крупной рыбой.