На исходе дня
Шрифт:
М. Слуцкис справедливо думает, что далеко — в детстве — происходит тот «посев», всходы которого поведут к сложному самоутверждению человека и в социалистическом обществе.
Казюкенас-старший на первый взгляд полноценный член нашего общества — крупный работник, организатор промышленности, умный, деловой человек. Сибарит? Любитель заграничных командировок? Гордится, что может быть на равных с таким же крупным организатором в капиталистической стране? Приблизил к себе подхалима, которого сам в трезвую минуту зовет «помесью свиньи с гадюкой»? Бросил семью? Завел любовницу — «звезду эстрады»? Все это так, но у кого же нет недостатков! И кроме того, подхалим — удобный, усердный выполнитель воли хозяина (до поры до времени). Жена — золотокосая девушка с крестиком на шее, которую он «увел» из студенческого общежития, — превратилась с годами в фанатичную сектантку.
Все — объяснимо, и вместе с тем все это лежит в той «зоне лжи», какая образовалась внутри его мироощущения и действий. А причина, основа этой «зоны» — унижения «парии», «золотаренка» в буржуазной школе, строптивое отталкивание той жалости и утешительства, какое ему предлагает худосочный гуманист учитель. Отсюда — ложное самоутверждение, стремление безответственно хватать то, что приглянулось, желание покрасоваться перед иностранным барином, пережитки нищенской жадности в погоне за «сладкой жизнью» И как некая «материализация» этой «зоны лжи» образуется уже внутри «физического» тела Казюкенаса, по предположению врачей, язва желудка, а на самом деле — рак. И уже после операции, в ночные минуты самопроверки, Казюкенас порой начинает понимать, что жил он «мимо» настоящей своей судьбы, что жена морально искалечена по его вине, что горбатый (тоже по его вине) и ненавидящий его сын мог бы стать самым драгоценным в его жизни.
Ну, а как обстоит дело с главой другой семьи хирургом Наримантасом, другом школьных и институтских лет Казюкенаса? Да, и тут были и страхи — детское ощущение того «ночного хаоса», который шевелится под поверхностью дневной жизни, были и столкновения с отцом — сельский ветеринар-ригорист, до сих пор «читающий с лупой Маяковского» по мнению сына, «любит животных больше, чем людей», и отрицает самое существование каких-либо сложностей. Но унижений, чувства «отщепенства» его сын не знает. И все же детство, то «отцовское», что было в нем заложено, дало ему не только хорошее — скромность, чувство ответственности перед своим делом, иммунитет против вещной болезни и погони за внешним успехом. Потребность, говоря фигурально, «читать с лупой Маяковского» (в этой отцовской привычке упрекает его один из его товарищей-врачей), стоический ригоризм порою мешает ему отделить наносное от глубинного. Так, он теряет связь с единственным сыном, за дешевым скепсисом, метаниями, бравадой которого он не видит беззащитности, юношеской беспощадности, любви к отцу. Не видит он (или не хочет видеть?) и того, что все те попытки ложного самоутверждения, которые делает Ригас, идут и от неправильности семьи, что к ложным, «выдуманным» попыткам самоутверждения толкает сына «материнское».
Наримантас по застенчивости дал Казюкенасу увести у себя из-под носа Настазию — свою первую, сильную, робкую любовь. А его «взяла с бою» девятнадцатилетняя ученица театральной студии, которую он оперировал по поводу аппендицита. Она «выдумала» облик мужа-хирурга, стремясь «вылепить» из него гения, великого человека. И разочаровалась в нем, когда он отказался быть гением и реформатором. Она все двадцать с лишним лет их брака выдумывала себя, пытаясь стать актрисой, кинорежиссером, работницей на производстве, воспитательницей молодых звезд и т. д., терпя всюду крах от сочетания неуемной фантазии с полной бездарностью. «Выдумывала» она и сына (началось это сразу — с придумывания имени), затем она «засунула» его в художественный вуз, а когда он сбежал оттуда, всячески поощряла его попытки заняться литературой. Впрочем, дома она бывает мало, и Ригас растет «душевно беспризорным» потому что семья не смогла и не сумела дать ему ключ к большому делу и серьезной жизни, помочь ему распутать ту сеть «настоящего» и «ненастоящего», в которой юноша запутался. За свои поступки человек, конечно, отвечает при любых обстоятельствах. Но значение обстоятельств, вызвавших поступок, недооценивать нельзя. А обстоятельства конкретно воплощены в многообразных общественных и личных отношениях, причем даже за сугубо личным прямо или косвенно всегда стоит общественное. Нить, которая, казалось, так прочно связывала Ригаса-ребенка с отцом, порвалась не только по вине Ригаса-подростка.
Есть два способа воспринять недолжный поступок воспитуемого: один — «я не верю, чтобы ты мог это сделать», второй — «я так и знал, что ты на такое способен». Во всякой работе воспитателя — будь то отец, учитель, старший друг — необходим некий «аванс доверия», выдаваемый воспитуемому. И недолжный поступок или даже проступок умный воспитатель
Те соблазны безответственности, иждивенчества, «почтения» (и одновременно отвращения!) к насилию и грубости, каким поддается Ригас, отец склонен объяснять некой имманентной порочностью сына, пробуждая в нем тем самым желание все делать назло.
Озлобленность искажает зрение подростка, заставляет его видеть в школе, вузе, в быту окружающих не основное — великие нормы жизни нашего общества, а лишь те или иные нарушения этих норм — карьеризм, стяжательство, жадность, лицемерие.
И если бы на грани отрочества и юности Ригас не почувствовал, что от него морально отказался отец, судьба его, быть может, сложилась бы по-иному и он сам не отказался бы от себя, не вынес бы себе — с юношеской беспощадностью — несправедливый приговор.
Оставшись со сложностями жизни один на один, Ригас начинает «загонять» свою жажду полета, широкого дыхания, самоутверждения в рамки капиталистического стандарта «красивой жизни», терпя крах на каждом шагу, совершая поступки, которые в нем самом вызывают внутренний протест и отвращение. И очень поздно — накануне гибели в автомобильной аварии (или самоубийства?) — он поймет, что тоже жил «мимо» своей судьбы (как и Казюкенас, с дочерью которого, — любя и не понимая, что любит, — он прижил ребенка).
Так на чем же «стоит мир»?
Роман М. Слуцкиса — большое полотно, герои — две семьи — выступают в окружении огромного количества живых, точно вылепленных «действующих лиц», многосторонне с ними связанных, проясняющих ту или иную черту их характеров. Будни больницы, различные типы врачей, сестер, взаимоотношения больных и персонала, «предыстории» больных — все это сплетается в очень плотную и очень целесообразную художественную ткань. И глубокое и точное изображение объективно социальных и личных, внешних и «подспудных» отношений между людьми служит главной цели и «сверхзадаче» художника: показать, что вся человеческая жизнь, деятельность — это цепь ежеминутных решений и выбора, что трудно здесь отделить «важное» от «неважного», что и соломинка порой может переломить спину верблюда. Угроза мещанства — в широком понимании, — в разных его обликах подстерегающая наиболее незащищенных молодых (приводящая к физической гибели Ригаса и к моральной гибели Сальвинию, одну из двух девушек, вошедших в его жизнь), попытка уклониться от решения и ответственности, приводящая к неотвратимым последствиям, — все это с большой наглядностью воплощает в романе не только тему возросшего значения моральных факторов в жизни нашего общества, но и всю диалектическую сложность этого процесса, «диагноз» всего, что его может затормозить.
Но нравственные начала нашего общества, по справедливому ощущению автора, глубоко народны, связаны с выстраданными трудовым народом нравственными ценностями И «мир стоит» именно на тех, чьи «моральные реакции», выбор решения непосредственны, безошибочны и естественны, как дыхание.
Внутреннюю силу этих «людей совести» чувствуют порой и запутавшиеся, живущие «мимо» своей истинной судьбы.
Когда Казюкенас в больнице в горький краткий ночной час отрезвления от всей мишуры и суеты слышит, как его умирающий сосед по палате в бреду тревожится о малом и не выполненном им обещании, он вдруг «образно» приходит к, конечно, неизвестной ему (но хорошо известной автору) формуле, которую так чтил Бетховен. «Нравственный закон внутри нас, звездное небо над нами».
«Люди совести» в романе выступают без ореола, без особого признания их заслуг, даже без личного счастья и успеха. Но будь то врач ординатор Рекус, шофер «скорой помощи» Кемейша или продавщица магазина Влада — они делают свое дело так, как положено человеку нашего общества, от них идет тепло и свет для окружающих.
Сознательное стремление художника дать камерный поворот темы «настоящего человека» — это тоже характерная черта целого ряда произведении, появившихся как у нас, так и в странах социалистического содружества. Большое начинается с малого и проявляется в малом. А малое, как и большое, определяет единство «общественного» и «личного», ту цельность, которая, по словам Горького, и есть совершенство человека.