На Крюковом
Шрифт:
К утру кто-то из жильцов, надо думать, все же сообщил в коммунальные службы: журчание прекратилось. Но когда Егор, собравшись на работу, попытался выйти из квартиры, перед ним вместо бетонной лестничной площадки открылся темный провал. В его глубине парило подземное озеро, из которого в беспорядке торчали обрушившиеся деревянные балки и прутья арматуры.
Когда на кафедре Егор рассказывал коллегам, что он выбирается теперь из дому на улицу по жердочке, балансируя над подземельем, а затем скользит по длинной наледи прямо под арку – те благодушно смеялись, воспринимая услышанное как веселый анекдот. Действительность была куда менее веселой: отключенные от теплоцентрали
Соседи-хроники все то время, пока стояла стужа, не показывались из своей норы.
– Впали в анабиоз, – без улыбки шутил Егор.
– Может, с ними что-нибудь случилось? – беспокоилась Инна. – Может, постучать спросить?
Когда же батареи вновь потеплели (после того, как Егор раза четыре бегал в управление ругаться), в квартире постепенно стала восстанавливаться жизнь. Арефьевна первая вытащила на кухню мужа для очередной помывки.
– Блокаду пережили, – вздыхала она, растирая губкой желтые культяпки инвалида, – а тогда как-никак тяжелее было.
Передвигаясь толчками, точно робот с дистанционным управлением, выползла в коридор баба Тамара, появилась Татьяна с папиросой в зубах. И скоро опять по вечерам пошел шабаш. Опять кого-то избивали, кто-то стонал, едва не издыхая, в туалете, кто-то хохотал и выл, будто нечистая сила.
– Это не люди, – в сердцах говорил Егор жене (теперь это было его твердое убеждение). – Это какие-то низшие формы жизни. Причем вредные для окружающих. Будь моя воля, я бы их всех собрал в одну кучу… Вон их сколько толчется по подворотням, в подземных переходах! И всех – куда-нибудь в резервацию!
– То есть – на смерть? – сухо уточнила Инна.
– И отлично! Туда им и дорога! Это как нарыв, который необходимо вырезать. Как деградационная ветвь эволюционной цепи. Людей и без них слишком много.
– Что ты говоришь?! – Инна смотрела на мужа с сомнением: неужто он в самом деле так думает? – Прости, но что-то похожее утверждали и фашисты. И уничтожали уродов и неполноценных, по их понятиям, людей…
– Нет, здесь другое. Это даже не уроды. В них вообще ничего человеческого. Это крысы. Раттус норвегикус!
– А мне их жалко. Они несчастные, – упрямо повторяла Инна, как будто убеждая в этом и себя.
– Жалко? А ребенка нашего тебе не жалко?! Тоже мне – жалостливая…
По вечерам Егор снова кружил по городу, расклеивая на бетонных заборах, автобусных остановках, водосточных трубах бумажки все с тем же неизбывным текстом: «Семья из трех человек снимет…» Одно из объявлений он прилепил мимоходом на колонну ограды собора: может, хотя бы Святой дух откликнется…
10
Жилищный вопрос, мучивший Егора днем, получал неожиданное развитие ночью. Так, однажды ему повстречалась во сне та маленькая добросердечная бабуля, что свела его с Тамарой.
– Вы с женой выдержали испытание, и теперь пожалуйте ко мне, – шуршал старушечий голос. – У меня, правда, всего одна комнатка, и вам придется повесить ширму. И еще по ночам я брожу…
– Ничего, нам не привыкать! – поспешил заверить ее Егор.
И вот они якобы вселяются в бабулину квартиру (самой бабули почему-то нет), сваливают в комнате вещи, осматриваются. С затаенной радостью и ожиданием какого-то чудесного сюрприза Егор приближается к окну. Показываются макушки сосен. Едва сдерживая нарастающее волнение, он во всю ширь распахивает рамы. Запах хвои вливается в комнату. Внизу – на асфальте, на кустах, клумбах –
– Санька! – кричит Егор.
Белобрысый худощавый мальчуган, приостановив игру, крутит по сторонам головой.
– Санька!!!
И Санька, друг его детства, расплывшись в улыбке, машет ему снизу.
…Строго говоря, все, что виделось Егору в том мнимом окне, весьма отдаленно походило на памятный ему двор. Вдобавок здесь происходили беспрерывные метаморфозы: дома на флангах произвольно меняли очертания, сосны то подступали к самому окну, то отходили на задний план, уступая центр картины зеленому лугу с большой песочницей посередине или даже пруду с мостками и песчаной дорожкой вокруг. И тем не менее, это был он, тот единственный на свете двор; он был им по своей внутренней сути, своему настроению и особой поленовской теплоте.
– Здесь еще одна комната! – звучит изумленный голос жены (сон продолжается, и тема жилья, оказывается, еще не забыта).
Действительно, в доме обнаруживается вторая комната. В ней Егор также приникает к окну, но видит совсем иное – груду битых кирпичей и развалины бани. Он спешит обратно и попадает в третью комнату, окна которой выходят во двор-колодец, как в доме, где жила Инна. Квартира быстро разрастается, отпочковываются все новые и новые комнаты, но ни в одной из них Егор не может отыскать то единственное окно, глядящее во двор его детства. По странной логике сна, ему приходит на ум, что тут обитает Иннина бабушка. Ведь у нее не все в порядке с головой, и оттого-то здесь такая неразбериха с планировкой. Каким-то образом становится известно, что Иннина бабушка сделалась двойником бабули и переехала в ее квартиру, бабуля с разведенным сыном – в квартиру родителей Егора, родители Егора… В этом месте сновидение окончательно запутывается и меркнет. Последними размываются вновь возникшие в окне освещенные солнцем верхушки сосен.
11
Среди Татьяниных гостей-собутыльников, в этой жутковатой компании, большинство из которой могло бы успешно участвовать в постановке гоголевского «Вия», чаще других появлялся один, одетый чуть получше остальных, но с отвратительной физиономией (точь-в-точь харя с картины Пикассо «Абсент»). Проходя по необходимости через кухню, где, как тараканы, частенько скапливались хроники, Егор замечал, что тот всегда крутится возле Татьяны. Верно, это он ныл тогда у ее кровати и о нем что-то говорила Арефьевна. А еще прежде, не исключено, он стучал по решетке окна. В его искривленных синюшных губах в обрамлении неровной щетины, воспаленных выпуклых глазах Егору виделось что-то льстиво-коварное и вместе с тем непредсказуемо звериное. «Такой, наверное, убьет человека, не сморгнув глазом. А может, уже и убил!» Егору вспомнились выкрики бабы Тамары о «Крестах». В «Кресты» из-за мелочи не посадят, рассудил он.
Был случай, когда этот тип распахнул дверь в комнату Егора и Инны и застыл, покачиваясь, держась за косяки и кривя губы в бессмысленной ухмылке. Заплакал малыш. Егор сунул руку под кровать, медленно выпрямился и двинулся навстречу гостю с зажатой в кулаке гантелью. Все ненавистное, гадкое, отравляющее жизнь соединилось для него сейчас в облике стоящего в дверях.
К счастью, в это время в коридоре заорали:
– Корчма! Братан! – позади возникли еще две тени, подхватили «братана» под руки и, сопя, потащили прочь.