На линии горизонта
Шрифт:
Вошла Валечка с подносом и лежащей на нём громадной индюшачей горой, верхний слой которой был собран в жёсткие мелкие хрустящие складочки, обложенной у основания чёрными сливами.
— Стафф в турке, — это означало: «начинка в индюшке», — из наших слив, смешанных с нашими яблоками, — сказала Анна.
В хрустальные рюмки Сергей налил «ихнего» плохонького вина, и мы выпили, как полагается, первый тост за здоровье хозяев и за процветание их хозяйства и семьи. Отведав всех кушаний, я не могла притронуться к индюшачей горе, часть которой
— Что же вы ничего не едите? — укоризненно приговаривала Анна, подкладывая куски. — Ешьте, пожалуйста! Ряженку ещё!
А мы всё нахваливали и, в угоду гостеприимным хозяевам, ели больше, чем могли…
— Как у вас хорошо! Как всё вкусно! Как хорошо в Америке!
Вдруг Сергей произносит с некоторой задумчивостью:
— Если бы нашим, да ихнюю свободу, то мы бы Африку кормили! Тут — кажинный миллионер! Кто работать хочет! А народ ихний разбаловался! Тупые, работать не любят! Работать не хотят!
— Ну, страна-то богатая, как-никак, — тихо заметил кто— то из нас, не пытаясь затевать никаких дискуссий.
На это замечание донской казак Сергей Наугольнов произнёс речь, записанную мною без всяких изменений:
— Они — наследники! Первые ихние люди были умные — Джефферсон ихний и Вашингтон ихний, всё и обосновали! А почему богатые? — спросил Сергей, как бы задавая самому себе этот вопрос для осмысливания. И сам себе ответил:
— Деньги у них двести лет не менялись, так и идут! Так и идут!
Сергей встал, вдохнул воздух, положил вилку и салфетку на стол и магическим голосом, достойным великих актёров, играющих королей или Наполеонов, произнёс снова:
— Деньги двести лет не менялись! Так и идут! Так и идут! — И сопроводил эти слова медленным жестом, перекладывая что-то из одной руки в другую, и прихлопнув обе руки вместе, руками дорисовав вывод, замер: — Так и идут!
Мы смотрели на окаменевшего на секунду Сергея, стоящего с неразжатыми руками и прислушивающегося к чему-то в пригоршнях сомкнутых ладоней. Даничка прорезал уважительное молчание каким-то желанием, а Толя подсел к Валечке и начал её расспрашивать:
— Что вы по вечерам делаете?
— Я после работы помогаю маменьке и папеньке по хозяйству, — ответила, смутившись, красавица, тихо взглянув на Толю и медленно прикрыв глаза ресницами. — И ещё я люблю шить, — добавила она.
— Она у нас мастерица, — вмешалась Анна, — всё сама себе шьёт. А как вышивает! Посмотрите, вот эти салфетки — её работы.
— У меня есть швейная машинка, я на ней шью себе платья, а выкройки покупаю у Ронку. Вышивать люблю и ришелье, и гладью по рисункам.
— А как вы свободное время ещё проводите? — поинтересовался Толя.
— Иногда с папенькой и маменькой у Ронку шоппинг делаем.
— Мы её без нас никуда не отпускаем, — сказал Сергей.
— Много тут желающих на дармовщинку, на моё хозяйство позариться… на чужое добро заглядываться! — и посмотрел на Толю, что-то прикидывая.
Вступаясь за Толю,
— Он самостоятельный и уже работает в Колорадо, геологом.
— Уж больно далече живёт! — сказала Анна.
— Ну, теперь, Анна, подавай чай с нашим клубничным вареньем и сливками, — распорядился Сергей, и я вместе с женщинами ушла на кухню — уносить, приносить… Вернувшись в столовую, я услышала, как Сергей рассказывал об охоте «на турков» — диких индюков:
— У меня, у горах, у глубине, есть дача и эйки земли. Я сделал курлючник, и когда у турков свадьбы, то я засяду в лесу, под кустами, и курлычу, и курлычу. Звук такой, подражательный… Он — турок — обязательно придёт. Он думает, что она его зовёт, и он придёт обязательно. Только жди терпеливо. Он придёт! — сказал Сергей так убедительно, что я ему не могла не поверить.
— Нужно уметь ждать, — и он придёт! Обязательно! Давайте-ка завтра — на дачу ко мне рыбу ловить! Поедем? А? Сейчас чай пить! — сказал Сергей и потёр руки.
Но не чаем с вареньем и сливками закончилась наша встреча у донского казака, а его игрой на балалайке.
Сергей принёс из верхних комнат балалайку с треугольной декой и грифом, перетянутым цветными струнами. Заиграл правой рукой на щипок и бряцая, потряхивая кистью, а левою, придерживая струны на грифе, перебирал пальцами. Потом пощёлкал по кузову балалайки четырьмя пальцами дробью и такой произвёл на меня эффект, будто бы я опять вернулась на завалинку, где бабушка и её подружки просили меня поплясать под гармошку:
— Дина, иди попляши!
И я выходила «бить дроби». Дроби, дроби, дроби бей!.
Возвращались домой мы с полным багажником редиски, яблок, груш, варенья, с мешком картошки и с влюблённым геологом.
— Боже! Какая красавица! Это один из лучших моих дней в Америке! — говорил Толя. — Вот бы такую жену, как Валечка! Мои родители вот–вот приедут, как они были бы рады такой жене, такой мастерице, такой красавице! Боже! Какая красавица!
Толя думал о Валечке, а Яша — о теории Сергея Наугольного — о накоплении капитала.
— Какой политический эконом! — с восхищением произнёс Яша. — Деньги двести лет не менялись. Так и идут… Так и идут…!
Разбудил нас Толя на следующий день на заре:
— Скорей собирайтесь, поедем к Наугольному!
— Красивее, чем у Ронку, нет мест в Америке! — говорил Сергей, когда мы ехали вдоль подножия Голубого хребта на дачу, все разместившись в его громадном микроавтобусе.
— Да, чудные места — столько простора! — отвечали мы.
— У меня тут эйка, — показывал Сергей куда-то в даль гор, — и там у меня эйка… А вот и моя речка! — произнёс Сергей, когда блеснула речка где-то под холмами и скрылась, но мы её догнали, обогнув и спустившись с холма, и подъехали к дому, стоящему на луговой пойменной террасе. Эта луговая терраса, с домом, — островок, — «зажатый» между двумя холмами, уходящими в небеса.