На плоту через океан
Шрифт:
Но боль не унималась. Прошло пять мучительных часов, прежде чем она стала затихать, а когда наступила ночь, она прекратилась.
Небо было усеяно звездами. Слева от меня, как маяк, зажженный в мировом пространстве, сиял Южный Крест. Над ним среди мириад более слабых звезд переливались огнями крупные созвездия. Казалось, в этой черной пустоте горят огни больших городов и дорог. Впереди низко над морем висела моя золотая планета, а справа от меня — три звезды Большой Медведицы, словно опрокинутой вниз головой.
Ночью ветер усилился, и я был рад, что не поставил грот. Плот хорошо шел по курсу под кливером и зарифленной [52]
На другой день, 18 июля, почти в то же время в солнечном сплетении возобновилась боль. Постепенно она усиливалась. Сода не принесла облегчения. Тогда я выпил немного бренди, которое один из моих друзей в Лиме дал мне на случай аварии. Я думал, что бренди ослабит мускулы, окружающие солнечное сплетение, но этого не случилось. Вскоре я уже не в силах был стоять и лег на палубу, то и дело меняя положение тела.
Кончилось тем, что я стал кататься по палубе, обезумев от боли. Так проходили часы. Наступила ночь. Я лежал промокший и беспомощный, а ветер выл и стонал, и возле меня вздымались мощные буйные волны, с высоты взиравшие на меня; их белые перистые гребни светились в темноте. Они обрушивались одна за другой и продолжали свой путь, а за ними бесконечной чередой вырастали все новые валы. Некоторые волны разбивались о плот. Я слышал, как ветер свистел в пустом пространстве между палубой и бревнами, проникая туда вместе с водой.
Я надеялся, что боль достигнет такой остроты, что я потеряю сознание, — тогда ослабнут мускулы и она исчезнет. Но сознания я не терял, а солнечное сплетение мучительно сжималось.
Боль становилась невыносимой, и мне казалось, что только смерть может меня избавить от нее. Мне случалось переламывать кость или разрывать мускулы, но по сравнению с муками, какие я испытывал сейчас, это были булавочные уколы.
Мне казалось, что у меня прострелен желудок, непонятное сжатие солнечного сплетения, как мне чудилось, будет продолжаться до тех пор, пока жизнь не угаснет во мне. Вспомнив об аспирине, я дважды принял большие дозы, надеясь, что он принесет мне забвение. У меня было множество лекарств в аптечках, подаренных мне в Лиме доброжелателями и оптовыми фирмами, торгующими медикаментами. С фонариком в руке я рылся в коллекции бутылок, целебных мазей и таблеток, разыскивая только одно лекарство — морфий. Но я так и не нашел средства, которое помогло бы мне уснуть.
Плывя в темноте по бурному океану, я уже начал подумывать о том, чтобы послать сигнал бедствия — "SOS". Возможно, что это сообщение, посланное в эфир на частоте 500 килоциклов, будет принято каким-либо судном, если случайно оно окажется на расстоянии нескольких сот миль от меня. Но я находился в стороне от морских путей. В Кальяо я говорил кое-кому из моряков, плавающих на парусниках, что намереваюсь некоторое время плыть между десятой и двенадцатой параллелями, следуя по тому же курсу, по какому несколько лет назад шел "Кон-Тики". Однако после того, как плот обогнул Галапагосские острова, я решил не забираться южнее пятой параллели. К этому времени я находился на третьей параллели, плот подгоняли сильные ветры, и я надеялся миновать эти области до наступления сезона ураганов. По всей видимости, в этих широтах я был один. Кто же примет мой сигнал бедствия? И вообще, решусь ли я его послать? Если меня подберут, то придет конец моему плаванию. Я стонал от овладевших мной ярости и боли.
Смерть была где-то совсем близко, она таилась в каждой волне, возникавшей из мрака и разбивавшейся о плот. Я чувствовал
Эта мысль так странно меня пленяла. Но разве я мог вонзить в свое тело нож? Возможно, это и освободило бы меня от боли, но я нанес бы себе ужасную рану... Долгие часы я думал о солдатах, которым приходится лежать без движения с простреленным животом на поле боя, где-нибудь в канаве или в высокой траве, и в смертельных муках ожидать, пока их подберут. Борись до конца, Бил! Все это пустяки — борись до конца, дружище!
Боль не оставляла меня ни на минуту. От таких страданий недолго и обезуметь! А с отчаяния разве не пойдешь на самый ужасный поступок? Солнечное сплетение — полость под грудной клеткой, где сходятся ребра, — средоточие жизни. Может быть, там образовалась опухоль? Возможно, мое тело разъедает рак?
Надо мной двигались звезды, словно жемчужины, захваченные гигантскими сетями времени. Темные, громыхающие волны уносились вместе с ветрами, и плот продолжал свой путь, карабкаясь с волны на волну, преодолевая все препятствия.
Мой курс был взят на вест-тень-зюйд, но долго ли будут "Семь сестричек" его придерживаться без моего участия?
Храбрый маленький плот, неужели я тебя покину? Годы мечтаний, и вдруг... Какая-то непостижимая сила обрушилась на меня: "Ни шагу дальше! Ни шагу дальше! О человек, твоя воля будет сломлена!.."
Я взял несколько таблеток аспирина, размял их и, сделав густую пасту, проглотил ее... Ни малейшего облегчения!
Начало светать.
Часы шли за часами, время шагало по океану, гоняя солнце по огромной дуге в беспредельном пространстве. Плот уносил меня все дальше, идя под кливером и зарифленной бизанью.
Придется тебе смириться, упрямый человек! Больше тебе не выдержать. Пошли сигнал "SOS". Скоро придет тебе конец, и ты останешься лежать на плоту. Когда-нибудь люди найдут твои высохшие, опаленные солнцем останки, на которых будут сидеть хищные птицы... Ты сам этого захотел. Так тебе и надо...
Ветер снова усилился, и волны вздымались все выше и выше, но плот хорошо держался на курсе. Иногда он сбивался с него, но под ударами волн опять становился на заданный курс. Должно быть, когда я строил плот, меня вдохновлял дух древнего индейца. Я чувствовал, что кто-то помогал мне...
Все еще надеясь приглушить боль, я опять принял аспирин, но по-прежнему не получил облегчения. С трудом дотянувшись до клетки Икки, я подложил ему побольше кукурузных початков и налил столько воды, чтобы этих запасов ему хватило на несколько недель. Затем подобрал с палубы летучих рыб, за ночь упавших на плот, сложил в ведро и поставил его в таком месте, где Микки легко могла добраться до них. Потом я пополз на корму. Там я написал записку, в которой объяснил все, что произошло, и указал свои последние координаты. Солнце склонялось к западу, когда я написал прощальную записку жене. Обе записки я приколол к двери каюты.