На поле славы
Шрифт:
— Всем хватит на шубы.
Тут братья Букоемские захохотали так громко, словно заржали четыре лошади, а когда они несколько успокоились, старший, Ян, проговорил:
— Его величество король будет доволен своими лесниками.
— Правда, — отвечал пан Понговский. — Я слышал, что вы состоите главными лесничими в здешней королевской пуще. Но ведь Букоемские происходят из Украины?
— Так точно.
— Постойте!.. Постойте!.. Хороший род, Ело-Букоемские!.. Они в родстве даже со старинными домами!..
— И со святым Петром! — воскликнул Лука
— Да ну? — спросил пан Понговский.
И он сурово взглянул на братьев, как бы желая убедиться, уж не позволяют ли они себе смеяться над ним.
Но у них были добродушные, открытые лица, и братья с глубоким убеждением кивали головами, подтверждая таким образом слова брата. Пан Понговский изумленно повторил:
— Родственники святого Петра? Как же это?
— Через Пржегоновских.
— Постойте! А Пржегоновские?
— Через Усвятов.
— А Усвяты, в свою очередь, опять через кого-нибудь, — уже с улыбкой отвечал старый шляхтич, — и так далее вплоть до Рождества Христова!.. Да… Хорошо и в земном сенате иметь родственников, а что уж и говорить о небесном… Тем вернее протекция!.. Но каким же образом попали вы из Украины в нашу Козенецкую пушу? Я слышал, вы уже здесь несколько лет?
— Три сода. Все наши украинские владения мятеж давно уже сровнял с землей, а потом и граница там изменилась. Мы не пожелали служить в чамбулах татарам, поэтому сначала мы поступили в польские войска, потом были арендаторами, пока, наконец, родственник наш, пан Мальчинский, не сделал нас главными лесничими.
— Да, — проговорил старый Циприанович. — Удивительно, как мы очутились здесь все вместе в этой пуще. Ведь и все мы не здешние, а судьба привела нас сюда. Ваши владения, — тут он обратился к пану Понговскому, — тоже, насколько мне известно, находятся на Руси, неподалеку от поморянского замка?
Пан Понговский вздрогнул, точно кто-нибудь прикоснулся к незажившей еще ране.
— Да, у меня были там и теперь есть владения, — ответил он, — но мне опротивел весь тот край, потому что там несчастья преследовали меня одно за другим, точно молнии.
— Божья воля! — ответил Циприанович.
— Конечно… протестовать против нее нельзя, но и жить тяжело…
— Вы, насколько мне известно, долго изволили служить в войсках?
— Да, пока не потерял руку. Я мстил за обиды своего отечества и свои собственные. Если Господь отпустит мне хоть по одному греху за каждую языческую голову, то я надеюсь, что никогда не увижу ада.
— Разумеется!.. Разумеется!.. И служба — заслуга, и страдания — заслуга. Лучше всего отгонять от себя грустные мысли.
— Я бы и рад отгонять их, да они-то не хотят оставить меня. Но довольно об этом! Оставшись калекой и в то же время став опекуном вот этой девушки, я переселился на старости лет в эти спокойные края, куда не доходят чамбулы, и живу, как видите, в Белчончке.
— Правильно! И я то же самое! — отвечал старый Циприанович. — Хотя там теперь и спокойно, но молодежь все рвется туда в надежде на приключения. А ведь это такие печальные
Пан Понговский приложил руку ко лбу и долго держал ее так, потом печально заговорил:
— В сущности, в тех краях только и может оставаться либо мужик, либо магнат. Мужик — потому, что, когда придет нечестивая орда, он уходит в лес и, точно дикий зверь, живет там в течение многих месяцев, а магнат — потому, что у него есть укрепленные замки и собственные войска, которые защитят его… Да и то не всегда!.. Были Жолкевские — и погибли, были Даниловичи — и тоже погибли… У Собеских погиб брат ныне милостиво царствующего над нами короля Яна… И сколько еще других… Один из Вишневецких болтался на веревке в Стамбуле… Корецкий убит железными шестами… Погибли Калиновские, а перед тем поплатились жизнью Гербурты и Язловецкие. В разное время полегло несколько Сенинских, которые издревле владели почти всеми краями… Что за кладбище! Я бы и до утра не кончил, если бы вздумал всех перечислить!.. А если бы не одних магнатов, но переименовать и шляхту, то не хватило бы и месяца.
— Правда! Правда! Да уж и так удивительно, как это Господь Бог так размножил эту турецкую и татарскую погань. А ведь и их там много полегло! Когда мужик весной пашет землю, то, что ни шаг, поганские черепа хрустят под сохой… О Господи! Сколько их там перебил хотя бы наш нынешний король!.. Одной крови хватило бы на добрую реку, а они все лежат и лежат.
И это была правда.
Речь Посполитая, снедаемая бесправием и своеволием, не могла собрать могущественной армии, которая раз навсегда покончила бы с турецко-татарским нашествием.
Впрочем, такой армии не могла выставить даже и вся Европа.
Но зато в Речи Посполитой жил такой храбрый народ, который ни за что не соглашался добровольно подставить свою шею под нож восточных неприятелей. Наоборот, на эти ужасные, усеянные могилами и орошенные кровью границы, то есть на Подолию, Украину и Червонную Русь, наплывали все новые волны польских поселенцев, которых привлекала сюда не только плодородная земля, но именно жажда постоянных войн, битв и приключений.
«Поляки, — писал старинный историк, — идут на Русь воевать с татарами» [3] .
3
Кромер.
И тянулись туда мужики из Мазовии, тянулась и столбовая шляхта, которой стыдно было «умирать в постели обыкновенной смертью», вырастали, наконец, на этих обагренных кровью землях могучие магнаты, которые, не довольствуясь обороной у себя дома, шли часто в Крым и Валахию, искать там власти, побед, смерти, спасения и славы.
Говорили даже, что поляки не хотят одной большой войны, но хотят находиться в постоянной борьбе. Но хотя это было и не совсем так, однако постоянные смуты были приятны гордому племени, и нередко смельчак платился собственной кровью за свою храбрость.