На самых дальних...
Шрифт:
Вновь и вновь я буду возвращаться на эту землю, в мыслях и наяву, как бы далеко ни забросила меня судьба, что бы ни случилось в моей жизни. И поэтому, еще не ступив на нее после очередной разлуки, уже заранее ей обещаю: я вернусь, я непременно вернусь…
НА САМЫХ ДАЛЬНИХ…
Повесть
1
«8
Боль настигла его в двух километрах от поселка. Еще с вечера ему нездоровилось, а когда в туманных предрассветных сумерках он пересекал бухту, ступая по гулким дощатым кладям, и ветер вдруг донес острые запахи тукового хозяйства, его чуть не стошнило. Он покачнулся и ухватился за перила, чтоб не свалиться в грязное вонючее мелководье. Но мысль о том, что он не сможет встретить жену, показалась ему кощунственной. Вот уже неделю каждое утро, чуть свет, он отправлялся в соседний поселок, куда заходил морской буксир «Орлец», курсирующий между островами. Он знал изменчивую курильскую фортуну и терпеливо караулил свою удачу. Он никому бы на свете не передоверил ее. Его сокровище, «лучшая из женщин», его Татьяна неделю томилась на Сахалине в ожидании летной погоды.
Боль сломала его мгновенно. Падая в грязь вконец разбитой дороги, он успел подумать: «Что это со мной? А как же она?»
Какое-то время он, видимо, был без сознания, потому что, очнувшись, лежал в грязной жиже и его выходной мундир успел изрядно намокнуть. Впрочем, он не чувствовал сырости. Его телом безраздельно завладела боль, заслонив все остальные ощущения. Резало низ живота. Его точно перехватили каленым обручем и немилосердно стягивали все туже и туже. Сгоряча он попробовал приподняться, встать на ноги — мысль о чем-то серьезном казалась ему нелепой, — но тело ему не подчинилось. У него даже не было сил вытереть испачканное грязью лицо. Сильное, послушное, тренированное его тело было теперь чужим и неподатливым. И это удивило его. Тогда он пополз. Он знал (это единственное, что он знал и понимал теперь твердо), что если он будет бездействовать, останется лежать на дороге — это конец. Он еще не осознал, что с ним произошло, но какое-то чувство упрямо толкало его вперед. Он полз медленно, насилуя свою боль, измываясь над ней, пока вконец не выбивался из сил. Тогда он замирал, пережидая, пока огненный обруч слегка отпустит, и продолжал этот нелегкий поединок со своим вышедшим из подчинения телом.
Постепенно боль притупилась и к нему вернулись некоторые ощущения. Он стал различать звуки. Он слышал какой-то надрывный неровный шум, то усиливающийся, то затухающий. Сначала он принял это за шум ветра и близкого океана. Вторую неделю над Тихим океаном свирепствовал тайфун «Полли». Он зародился где-то над Гавайями, потом со скоростью лайнера домчался до Японии, причинив там немало хлопот, судя по официальным сообщениям японского радио, которое Логунов взял себе за правило регулярно слушать, чтобы, во-первых, быть постоянно в курсе дел своих подопечных, а во-вторых — для тренировки в языке: переводчику всегда следует быть в хорошей форме.
Теперь тайфун убывал. Его исполинские силы, равные энергии ста Братских ГЭС (это сравнение Логунов почерпнул
И вот теперь, когда Борис Логунов медленно и упрямо полз по дороге, барахтаясь в грязи, шум, который ему так приелся и был почти физически ненавистен, этот шум показался ему вдруг незнакомым. В паузах он стал прислушиваться внимательней: шум будто дразнил его, то приближался, то отодвигался, случалось, и вовсе пропадал, и тогда в его обостренное сознание закрадывалось беспокойство. Видно, с этим шумом он связывал определенные надежды. Дорога была извилистая, кружила между сопок и плохо просматривалась, к тому же ветер еще не разогнал утреннего тумана.
На какое-то время звуки сделались настолько отчетливыми, что Логунов явственно определил шум работающего с перегрузками двигателя. Видно, засела машина, с надеждой подумал он, и это придало ему силы. Теперь он стремился поскорее достичь поворота дороги, чтобы убедиться в этом. Еще его подталкивало смутное беспокойство, что он не успеет и машина вырвется из колдобины, из цепких объятий трясины. У него была сейчас одна осязаемая цель — поворот дороги, а там, дальше, надежда на спасение, и это обстоятельство придало его страданиям смысл. Теперь он четко знал, за что терпит и что получит в награду. И еще он думал о жене. Он думал о ней постоянно. Даже боль, до оранжевых кругов в глазах, не смогла заглушить эти мысли.
Он представил ее в Южно-Сахалинском аэропорту: эта «лучшая из женщин», пустившаяся во все тяжкие испытания за десять тысяч километров, чтобы одарить его десятью днями невиданного счастья, она, его милая, очаровательная, ласковая, беззащитная Татьяна, которую может обидеть даже невежливый взгляд, теперь одна, волнуясь и переживая, томится в тесной коробке аэровокзала, бесцельно растрачивая принадлежащее исключительно им двоим бесценное время. Он представил себе, как на нее пялят глаза местные пижоны в гостинице, в автобусе, в порту, наверняка пытаются даже заигрывать, а она не может им резко ответить.
Где бы он с ней ни появлялся, она всегда была в центре внимания. Даже в его присутствии ей пытались оказывать знаки внимания, что приводило его в бешенство и нередко заканчивалось весьма печально для особо настойчивых обожателей: Логунов был хорошим самбистом. Более вежливые и проницательные отводили его в сторонку и культурненько так спрашивали: «Ваша жена не артистка? Она, случайно, не снималась в кино?» Некоторые откровенно восхищались, нисколько не смущаясь своей зависти: «Друг, тебе дико повезло. Такая женщина!» «Я сам знаю, что мне повезло», — весело отвечал Логунов, переполняясь счастьем, и спешил к ней, потому что без него она была совсем беззащитной. Есть женщины, которых нужно постоянно лелеять и защищать. Она была такая, его Татьяна.