На самых дальних...

Андреев Валерий Степанович

Наконец он достиг поворота дороги, совершенно выбившись из сил. Ему даже трудно было приподнять голову. Он подтянул к подбородку руку и лег на нее щекой. В косо запрокинутой перспективе, метрах в семидесяти, по дороге взад-вперед ползал грейдер, утюжа ее неровности и колдобины. Медленно и неумолимо грейдер удалялся прочь. Он двигался в сторону поселка Малый, где Логунову уже надлежало стоять на пирсе и с надеждой ждать прихода «Орлеца». Ползти дальше у него не было сил, боль окончательно парализовала тело. Он попробовал кричать, но звуки застряли в горле, вырвавшись сиплым кашлем и принеся нестерпимые страдания — огненный обруч давил все сильнее, перемещаясь к груди. Логунов почувствовал, что задыхается.

Туман

поредел. Сквозь него проступили ближние сопки, впереди чернел лес. Дорога ныряла туда и дальше шла, окруженная пихтами, редкой шикотанской елью и зарослями низкорослого курильского бамбучника. В этом лесу Логунова всегда поражала его тропическая вековая нетронутость. Даже бороды мха, отмершего десятки лет назад, продолжали длинными космами свисать с деревьев и лиан. Теперь к этому лесу медленно и неотвратимо отодвигался от него грейдер и люди на нем, которые могли бы ему помочь. А он решительно ничего не мог предпринять. Логунов чуть не заплакал от досады и обиды.

Эта дорога, к которой он теперь накрепко был прикован, с которой связывал свои надежды и свое отчаяние, хоть и была на острове единственной, не считая мелких троп и лошадиных наметов, однако ж большую часть времени пустовала. Редкая машина пройдет по ней, редкая телега проползет за день. Трудные эти семь километров по островной земле — дорогое удовольствие гробить технику и мотать нервы людям. Только зимой, когда деваться некуда и кругом льды, надрывно завывая, буксуют тут машинки, за полдня с превеликим трудом преодолевая плевое расстояние. В остальное же время основное сообщение на острове морем: и быстрее, и надежней. Правда, утром и вечером по этой дороге курсирует автобус с учениками (ездят в Малый, в десятилетку), но утренний уже прошел, а вечернего Логунову вряд ли дождаться. Да еще в хорошую погоду по острову любит побродить приезжий народ: студенты, прибывшие на сайровую путину, и оргнабор, прозванный почему-то в поселке «сайрой». Преимущественно это девушки, и преимущественно молоденькие. В свободное от работы время девушки стайками разбредались по острову, любовались его экзотической природой, тропическими лесами, живописными бухтами, табунами одичавших лошадей, хоронящимися в густых зарослях бамбучника, собирали вкусную ягоду — жимолость. Эти полуобнаженные феи бродили по сопкам, как сказочные богини, смелые и юные, шокируя своим видом пограничников при исполнении служебного долга, заезжих командировочных из Дальрыбы и Сахалинрыбпрома, редких корреспондентов и одичавших на острове художников.

На беду Логунова, погода неделю уже стояла паршивая, промозглая и по сопкам никто не бродил. «Феи» трудились на рыбоконсервных комбинатах на бланшировке сайры, морской капусте, гребешке, тресковых котлетах, а свободные от смены осаждали единственный поселковый кинотеатр с громким названием «Форум» или крутили любовь в общежитии. Так что надеяться Логунову было не на кого, если не считать этот уползающий к лесу грейдер.

Самым трудным было сделать первое движение. Чтобы пошевелиться, надо было мобилизовать все мышцы непослушного тела. Наконец это ему удалось — с третьей или пятой попытки. Он полз молча и исступленно. Грейдер — взад-вперед, взад-вперед — так же медленно и неумолимо отодвигался прочь… Это была какая-то бессмысленная игра в кошки-мышки. Он смотрел на него почти с ненавистью. Ему казалось обидным всецело зависеть от какого-то неуклюжего грейдера, обидным и несправедливым. Но иного выхода у него не было.

Ему стали мерещиться видения. Вот Татьяна в первый день знакомства на пляже в Серебряном бору. Какой-то пижон, здоровенный битюг с узеньким лбом и тупым выражением лица, нагло, при всех, не дает ей выйти из воды на берег… Они с пижоном, захлебываясь от нехватки воздуха, отчаянно барахтаются в воде, то появляясь, то исчезая над поверхностью

реки, и… ее испуганные, большие, прекрасные глаза… Она в день свадьбы — вся в белом, воздушная и неземная, и ее виноватая улыбка — они забыли дома ее сумочку с паспортами… Она в больнице; он чуть не свихнулся тогда в дороге, когда задерживали рейс в Хабаровске, ворвался к начальнику аэропорта и крикнул в безумном отчаянии: «Если вы сию же минуту не отправите меня в Москву, то я за себя не ручаюсь!» У начальника, помнится, были удивленные усталые глаза. Он даже не испугался. Видно, привык к угрозам…

Пот застилал ему глаза, грязь на ощупь уже не казалась холодной и мерзкой, а была мягкой и теплой, как вода в серных источниках на острове Кунашир. Ему вдруг показалось, что грейдер увеличился в размерах. Он напряг зрение. Грейдер попал ножом в расселину скалы и беспомощно дергался в этой западне, натужно завывая обессиленным движком. Мстительная мысль о неотвратимости возмездия мелькнула в воспаленном мозгу Логунова. Собрав все силы, он пополз: их разделяло меньше пятидесяти метров…

Его заметили, подобрали, понесли к машине два парня, один постарше, другой — совсем пацан, усадили в кабину, и он потерял сознание.

Очнулся он уже в поселковой больнице: белые стены, белая койка, белый стол, белая тумбочка, люди тоже в белом. В одном из них, большом и неуклюжем, он узнал главврача больницы Валеру Заварушкина, местную знаменитость, крестного всех курильских детей и врачевателя всех аппендиксов и язв на их славном острове. Валера, обращаясь к нему, что-то говорит, но он не слышит. Тогда Заварушкин склоняется и самому лицу и чуть ли не кричит:

— Старик, у тебя натуральная прободная язва! Надо резать.

— А может, не надо? — Борис все еще надеялся на лучшее и, главное, на то, что Заварушкин все-таки отпустит его в Малый к приходу «Орлеца».

— Надо! — твердо сказал Валера. — Иначе через два часа помрешь.

— Тогда режь, — ответил Борис, внутренне удивляясь своей готовности лечь под нож.

— Ну и славно, — улыбнулся Валера. — Потерпи еще минут тридцать. Я схожу пообедать. — Заварушкин подмигнул: — Между нами, девочками, старик, не могу оперировать на голодный желудок. Привычка.

Борис молча кивнул. Посмотрел на широкую спину Заварушкина в тесном дверном проеме и ощутил вдруг непоколебимую уверенность за исход операции. За этой спиной, видно, многие чувствовали себя уверенней. «Валера свой человек. Такой не зарежет…»

Операция продолжалась четыре часа сорок минут. Заварушкин успел проголодаться, забыть про голод, когда у больного резко упал пульс, и снова проголодаться. Перед операцией, когда дали наркоз, Заварушкин сказал:

— Думай о чем-нибудь приятном, старик.

Логунову захотелось спросить: «Неужели так плохи мои дела?» — но он промолчал и начал вспоминать подробности последнего приезда Татьяны.

Это было почти год назад. Он встречал ее в Южно-Курильском аэропорту — идеальная площадка на высоте восьмисот метров, почти по соседству с кратером вулкана, — и ему повезло, что вышло именно так: он кстати оказался здесь по служебным делам, и погода была летная, и даже машина попутная подвернулась до самого пирса.

Она показалась на трапе, такая шикарная и ослепительная до умопомрачения, — его жена, «лучшая из женщин». В тот день все удивительно гармонировало: и нежная голубизна неба, и строгие ажурные контуры вулканов, и удивительный контраст Тихоокеанского и Охотского побережий, которые одинаково хорошо просматривались с этого уютного вулканического аэродрома. Татьяна улыбнулась и помахала ему рукой. Накануне этой поездки она вернулась из Парижа, и это было заметно, он едва узнал ее. Девушка-картинка, сошедшая с модной рекламы. Лучший образец из французского журнала «Эль»… То было чудесное время! Месяц пролетел как один счастливый день.