На сем стою
Шрифт:
"Господин рыцарь, - восклицает изумленный крестьянин, - откуда вы так хорошо знаете Писание?"
Зиккинген отвечает, что научился он из книг Лютера, которые читал ему Гуттен в Эбернбурге.
Нельзя сказать, что образ Зиккингена - защитника угнетенных - был полностью вымышленным. Он действительно позволил Гуттену убедить себя в необходимости двинуться крестовым походом местного масштаба в защиту гуманизма и реформы. Таким образом Рейхлин получил возможность выплатить наложенный на него штраф, а гонимые за Евангелие получали убежище в Эбернбурге. Среди них был и тот молодой доминиканец, Мартин Бюцер, который так восхищался Лютером в Гейдельберге. Теперь же, оставив сутану, он бежал к рыцарям зеленого леса. Лютера известили о том, что и он будет желанным гостем там. Мы не знаем, каким был ответ Лютера, но можем догадаться об этом по его реакции на подобное же предложение со стороны рыцаря, сообщившего ему о том, что в случае, если курфюрст согласится выдать Лютера, сто рыцарей готовы выступить на его защиту, поскольку дело это не рассматривалось
При этом Лютер был готов использовать получаемые им письма в дипломатических целях. Он желал знать, не считает ли Спалатин разумным показать их кардиналу Риарио. Пусть курия знает, что если ее угрозы заставят Лютера покинуть Саксонию, он не отправится в Богемию, но найдет убежище в самой Германии, где может стать Для нее куда более опасен, чем под надзором князя, когда он всецело погружен в свои преподавательские обязанности. Общий тон письма достаточно резкий. "Для меня жребий брошен, - сказал Лютер.
– Я равным образом презираю как ярость Рима, так и милость его. Меня не примирить с ними; наступил конец смирению. Они проклинают и сжигают мои книги. Я всенародно сожгу весь канонический закон, если только меня не оттащат от огня".
В августе 1520 года Лютер намекнул, что теперь, освобожденный этими рыцарями от страха перед людьми, он готов обличить папство как антихриста. В действительности Лютер уже сделал это; и хотя заверения в готовности встать на его защиту, несомненно, ободрили его и придали смелости, не в ощущении безнаказанности таился источник мужества Лютера. Один из его друзей высказал опасение, что Лютер отступит перед грозящей ему опасностью. Тот ответил:
"Вы интересуетесь, как обстоят мои дела. Затрудняюсь что-либо ответить. Никогда еще сатана не ополчался против меня с такой яростью. Могу лишь сказать, что никогда не искал я ни богатства, ни почестей, ни славы и посему не могу быть низвергнутым яростью толпы. Скажу даже, что чем более они негодуют, тем более я исполняюсь духом. Но - и это может удивить вас-я едва способен противостоять самой незначительной волне внутреннего отчаяния, вот почему малейшее подобное волнение переживается мною больнее, нежели самые жестокие бури иного рода. Вам не следует опасаться того, что я отступлю от установленных мною мерил".
Наибольшей смелостью обладает тот революционер, в котором живет страх, превосходящий все, чем способны угрожать ему враги. Лютер, который так трепетал пред лицом Божьим, не испытывал никакого страха перед лицом человека.
По мере того как суть противостояния все более прояснялась, становилось очевидным: Лютер не желал, чтобы проливалась кровь за него или за Евангелие. В январе 1521 года он писал Спалатину:
"Вы понимаете, о чем просит Гуттен. Я не желаю воевать за Евангелие, проливая кровь. В подобном духе я и отвечал ему. Слово побеждается Словом. Именно Словом Божьим Церковь служит и преображает. Антихрист поднялся без помощи рук человеческих, и падение его произойдет без содействия человека".
Глава восьмая
ДИКИЙ ВЕПРЬ В ВИНОГРАДНИКЕ
Полагаясь на помощь простертой с небес руки Господней, Лютер не пренебрегал при этом исполнением на земле всего, что было в его силах. Суд был отложен на полтора года, и это давало ему возможность более точно сформулировать свои взгляды и публично известить о тех выводах, к которым он пришел. Как мы уже видели, богословие Лютера было достаточно зрелым еще до того, как у него возникли разногласия с Римом по вопросам сущности природы Бога и Христа, а также относительно истинного пути к спасению. Лютер понял, что выводы, к которым он пришел в результате исследования этих доктрин, не вполне соответствуют позиции Церкви. Он, однако, еще не обдумывал, какие практические последствия будет иметь его теология для доктрины Церкви, ее обрядов, структуры и взаимоотношений с обществом. Не обращался он и к проблемам нравственного характера. Такую возможность предоставила Лютеру пауза, в течение которой его не тревожили, - она возникла после состоявшихся в октябре 1518 года бесед с Кайэтаном и продолжалась до прибытия в октябре 1520 года папской буллы. Лютер постарался взять все возможное из предоставленной ему передышки, не зная, сколько она продлится. В течение лета 1520 года он передал в типографию серию своих трактатов, которые по сей день рассматриваются как основные его труды: "Проповедь о добрых делах" - в мае, "Римское папство" - в июне, "Обращение к христианскому дворянству немецкой нации" - в августе, "Вавилонское пленение Церкви" - в сентябре и "О свободе христианина" - в ноябре. Последние три работы имеют непосредственное отношение к той борьбе, которую он вел, и мы кратко остановимся на них.
Наиболее радикальной из всех его работ в глазах современников Лютера был посвященный таинствам трактат, озаглавленный "Вавилонское пленение Церкви". Речь в нем шла о порабощении таинств Церковью. Это выступление против католического учения своей резкостью превосходило все; написанное им ранее. Прочитав трактат, Эразм воскликнул: "Это непримиримая ссора!" Дело в том, что притязания Римско-католической церкви основаны на вероучении о таинствах как единственном средстве
Исключение из числа таинств конфирмации и соборования не имело принципиального характера, это лишь ослабляло контроль Церкви над молодежью и умершими. Более серьезным было выведение из числа таинств исповеди, поскольку это обряд отпущения грехов. В данном случае Лютер не отметал его полностью. Из трех элементов исповеди он, безусловно, признавал необходимость раскаяния, а исповедь рассматривал как элемент полезный, хотя и не носящий характер таинства. Главным же был его взгляд на отпущение грехов, которое, по мнению Лютера, есть лишь произносимое человеком извещение о том, что Бог уже повелел на небесах, но никак не утверждение Богом того, что повелел человек на земле.
Отрицание рукоположения как таинства подрывало корни кастовой системы клерикализма, формируя при этом логическую основу для положения о священстве всех верующих, поскольку, согласно Лютеру, рукоположение является обычным церковным обрядом, посредством которого священнослужитель получает полномочия для исполнения определенных обязанностей. При этом он не обретает новые черты характера, не выводится из-под юрисдикции гражданского суда и не наделяется через рукоположение правом совершения остальных таинств. В этом отношении совершаемое священником может совершать любой христианин, если ему это поручено общиной, поскольку все христиане есть священники. Миф о рукоположении как о таинстве "был сочинен для того, чтобы разверзлась неодолимая пропасть, чтобы между духовенством и мирянами возникало различие большее, нежели между небесами и землей, чтобы сокрушить учение об обретаемой при крещении благодати и привести в смущение евангелическое братство. Он порождает отвратительный произвол, совершаемый над мирянами священниками, которые через внешнее помазание рук, тонзуру и особые одеяния не только возвышают себя над рядовыми, помазанными Святым Духом христианами, но и относятся к ним, как к псам, недостойным пребывать в одной Церкви с ними... На этом христианское братство завершается, а пастыри превращаются в волков. Все те, кто принял крещение, есть священники без какого бы то ни было различия. Те же, кого мы называем священниками, есть служители, избранные из нашего числа, дабы они совершали все от нашего имени, и в священстве их нет ничего, помимо служения. Таинство рукоположения, таким образом, не может восприниматься иначе, чем определенный ритуал избрания проповедника в Церкви".
Но даже отрицание Лютером пяти таинств можно было бы стерпеть, не произведи он решительной перемены в двух оставленных им таинствах. Его позиция о крещении неизбежно подрывала основу института монашества, поскольку постриг нельзя было более рассматривать как второе крещение и лишь один обет имеет силу - обет при совершении крещения.
Наиболее серьезным было сокращение Лютером таинства мессы до Вечери Господней. Месса занимает центральное место во всей системе католичества, поскольку, как полагается, она представляет собой повторение опыта воплощения и распятия. Во время пресуществления хлеба и вина Бог вновь становится плотью, а Христос вновь умирает на алтаре. Это чудо способны совершать лишь священники, наделенные такой силой посредством рукоположения. В силу того, что это получение благодати творится исключительно их руками, священники занимают совершенно особое место в Церкви, а поскольку Церковь есть хранитель тела Христова, она занимает совершенно особое место в обществе.
Выступая против мессы, Лютер не преследовал цели подорвать институт духовенства. Его заботили прежде всего проблемы религиозные и лишь опосредованно - экклезиологические или социальные. Он прежде всего настаивал на том, что таинство мессы должно быть не магическим, но мистическим - не совершением обряда, но опытом присутствия. Эта проблема среди других была темой спора Лютера с Кайэтаном. Кардинала удручало мнение Лютера, считавшего, что действенность таинства зависит от веры получающего его. Церковь же учит тому, что таинство не зависит от человеческих слабостей, будь то недостойность совершающего его или безразличие получающего. Таинство совершается посредством той силы, которую оно имеет в себе ex opere operato. С точки зрения Лютера, такая позиция делала таинство механическим и магическим. Равным же образом не был он склонен воспринимать его независимым от человеческих слабостей, не соглашаясь с тем, что именно к такому заключению подводит его позиция о необходимости иметь веру. Дело в том, что вера сама по себе является даром Божьим, но вера эта дается Богом всецело по Его воле и действенна она даже без совершения таинства; в то же время мы не можем утверждать обратное - что таинство действенно без веры. "Я могу заблуждаться в вопросе об индульгенциях, - провозгласил Лютер, - но скорее готов умереть, чем отступить в вопросе о необходимости веры в таинстве". Утверждение о необходимости веры для действенности таинств снижало роль священников, которые могли положить в рот просфору, но не в состоянии были вселить в сердце веру.