На сем стою
Шрифт:
Письменное истолкование, представленное Лютером, являло собой лишь более искусную и продуманную попытку придать благоприятный смысл декреталии. Кайэтан, должно быть, указал на это Лютеру, поскольку тот изменил свою позицию и выступил с полным отрицанием декреталии и авторитета сформулировавшего ее папы. "Я не обладаю достаточной смелостью, чтобы ради одной неясной и двусмысленной декреталии, изложенной человеческой рукой папы, отречься от многочисленных и совершенно ясных свидетельств Божественного Писания. Ибо, как сказал один из истолкователей канона, "в вопросах веры выше папы не только собор, но и любой верующий, коли он вооружен большими авторитетом и доводами". Кардинал напомнил Лютеру о том, что и само Писание нуждается в истолковании. Истолкователем же его является папа. "Его святейшество искажает Писание, - прозвучал ответ Лютера.
–
Лютер писал домой, что кардинал способен разобраться с данным делом не более, чем осел - играть на арфе. Вскоре этот образ был подхвачен карикатуристами, изобразившими в виде осла самого папу. Кайэтан быстро остыл и во время обеда со Штаупицем призывал его побудить Лютера отречься. По словам Кайэтана, у Лютера нет лучшего друга, чем он. Штаупиц отвечал: "Ни способностями, ни знанием Писания я не могу соперничать с ним. Вы представитель папы. Решать дело вам". "Я не буду более разговаривать с ним, - сказал кардинал.
– У этого человека глубоко посаженные глаза, а это свидетельствует о том, что его голова переполнена самыми удивительными фантазиями".
Штаупиц освободил Лютера от его клятвы послушания братству. Может быть, он хотел освободить августинское братство от ответственности, а может быть, желал снять оковы с монаха, но у Лютера возникло ощущение, будто его оттолкнули. "Я был отлучен трижды, - сказал он позднее, - вначале Штаупицем, затем папой, а в третий раз императором".
Он пробыл в Аугебурге до следующей недели, ожидая еще одной встречи с кардиналом, чтобы через Кайэтана передать прошение папе. В нем он указывал на то, что доктрина об индульгенциях никогда официально не утверждалась, а поэтому обсуждение спорных вопросов не должно рассматриваться как ересь, особенно, пунктов, не имеющих существенного значения для спасения.
Лютер жаловался, что папское повеление явиться на суд в Рим предает его в руки доминиканцев. Кроме того, Рим нельзя считать безопасным местом, даже если имеешь охранное письмо. Даже сам папа Лев не был в безопасности. Лютер намекал на недавно раскрытый заговор кардиналов с целью отравить его святейшество. В любом случае у Лютера как у монаха нищенствующего ордена не было средств на такое путешествие. Он был милостиво принят Кайэтаном, но вместо продолжения диспута Лютеру была предоставлена лишь возможность отречься. Предложение выслушать мнение университетов было надменно отвергнуто. "Полагаю, что со мной поступают несправедливо, поскольку я учу единственно лишь тому, что есть в Писании. Поэтому думаю, что как только Лев получит достоверную информацию относительно моего дела, мнение его переменится".
К этому времени до Лютера дошли слухи о том, что кардинал имеет полномочия арестовать его. Городские ворота охранялись. С помощью дружественно расположенных к нему горожан Лютеру удалось ночью бежать. Бегство это было настолько поспешным, что ему пришлось скакать на лошади верхом в сутане, не имея ни шпор, ни уздечки, ни меча. Он прибыл в Нюрнберг, где ему показали инструкции, которыми папа напутствовал Кайэтана. Лютер оспорил их подлинность, но при этом оставил за собой возможность обратиться к вселенскому собору. 13 октября он вернулся в Виттенберг.
Грозный изгнанник
Оставаться там было в высшей степени небезопасно. Кайэтан направил свой отчет о беседах с Лютером Фридриху Мудрому. В нем он отметил, что сказанное Лютером о папских декреталиях невозможно даже передать на бумаге. В письме излагалась просьба либо отправить Лютера в оковах в Рим, либо изгнать его из своих земель. Курфюрст показал письмо Лютеру, который еще более осложнил положение своего князя, опубликовав собственную версию диспута с Кайэтаном, подкрепленную последующими размышлениями. Он более не предпринимал уже никаких попыток разъяснить папскую декреталию в благоприятном смысле. Вместо этого Лютер, не сдерживаясь, назвал ее лживой. Двусмысленной декреталии смертного папы противопоставлялись ясные свидетельства Священного Писания. Лютер писал:
"Нельзя считать человека дурным христианином, если он отвергает декреталию. Если же, однако, вы отвергаете Евангелие, тогда вы еретик. Я проклинаю и осуждаю эту декреталию. Апостольский легат обрушил на меня свой высочайший гнев, побуждая меня отречься. Я ответил ему словами о том, что папа извращает Писание. Я буду чтить святость
28 ноября Лютер обратился к вселенскому собору с жалобой на папу. В нем он утверждал, что подобный собор, будучи законным образом призванным в Святом Духе, представляет католическую Церковь и стоит над папой, который, являясь человеком, способен заблуждаться, грешить и лгать. Даже св. Петр не смог подняться над этими слабостями. Если повеление папы противоречит Священному Писанию, подобное повеление выполнять не следует.
"Посему, по причине склонности Льва Х прислушиваться к дурным советам, по причине провозглашаемых им отлучении, запретов, вызовов в суд, приговоров и штрафов, равно как и иных других угроз и обвинений в ереси и отступничестве, которые я не ставлю ни во что и отвергаю как несправедливые и тиранические, я обращаюсь за справедливостью к вселенскому собору".
Апелляция была отпечатана в типографии. Лютер попросил передать ему все ее экземпляры, чтобы распространить этот документ лишь в том случае, если он действительно будет предан анафеме. Печатник, однако, не выполнил его просьбы и тут же обнародовал это прошение. Лютер был поставлен в чрезвычайно уязвимое положение, поскольку, согласно повелению папы Юлия П, уже само обращение к вселенскому собору без согласия на то папы рассматривалось как ересь.
Еще более затруднительным было положение Фридриха Мудрого. Будучи истовым католиком, он верил в культ мощей и силу индульгенций, .вполне искренне заявляя, что не имеет возможности судить об учении Лютера. В подобных вопросах он нуждался в помощи. Вот почему Фридрих основал Виттенбергский университет и столь часто обращался к нему за советом в вопросах юридических и богословских. Лютер был одним из тех докторов университета, которым надлежало наставлять князя в вопросах веры. Должен ли был князь поверить тому, что этот ученый, исследующий Священное Писание, заблуждается? Безусловно, если бы папа объявил его еретиком, это решило бы вопрос, но папа своего приговора еще не вынес. Богословы Виттенберга еще не отреклись от Лютера. В Германии многие исследователи Писания считали, что он прав. Если Фридрих предпримет какие-либо действия до того, как папа осудит Лютера, не будет ли это означать, что он выступает против Слова Божьего? С другой стороны, папа настаивал, чтобы Лютер был заключен под стражу, и называл его "сыном беззакония". Не будет ли рассматриваться невыполнение этого повеления как укрывательство еретика? Вот вопросы, которые мучили Фридриха. От других князей своего времени Фридрих отличался тем, что не стремился расширить границы своих владений и не беспокоился о поддержании своей репутации. Он задавал себе лишь один вопрос: "Каков мой долг как христианского правителя?" Все происходившее смущало его, и он не предпринимал никаких действий, ограничившись написанным им девятнадцатого ноября письмом, в котором просил императора либо закрыть это дело, либо назначить его слушание перед безукоризненно честными судьями в Германии.
Лютер писал курфюрсту:
"Я приношу свои извинения за те обвинения, которые выдвигает против Вас легат. Он стремится к тому, чтобы обесчестить власть Саксонии. Он предлагает Вам отправить меня в Рим или изгнать. Чего же мне, бедному монаху, ожидать в изгнании? Если пребывание мое на ваших землях сулит опасность, каково же будет за их пределами? Но если Ваша честь не желает терпеть урон из-за меня, я с радостью покину Ваши пределы".
Штаупицу Лютер писал:
"Князь возражал против опубликования моих бесед, но в конце концов дал свое согласие. Легат просил его отправить меня в Рим или изгнать. Князь весьма внимателен ко мне, но ему было бы куда лучше, если бы я удалился. Я сказал Спалатину, что, если выйдет повеление об изгнании, я подчинюсь ему. Он отговорил меня от поспешного бегства во Францию".