На сердце без тебя метель...
Шрифт:
— Негодник! — погрозила ему пальцем Пульхерия Александровна, своей улыбкой сводя на нет всю строгость жеста. А Лиза испуганно опустила взор в лежащую на коленях книгу, потому что прочла в глазах Василя совсем не то, что хотела бы в них увидеть.
— Дмитриевский-младший все дело испортит, — негодовала той же ночью мадам Вдовина. — И выезд на бал впустую будет только. У самого за душой ни рубля, из милостей кузена в столице живет, а хвост распушил, как петух в курятнике. Он с серьезными намерениями к тебе, Лизхен, или так, приволокнуться покамест в деревне? А все мое заточение здесь! Fluch "uber ihn![54] Тетка, nat"urlich[55],
— Пульхерия Александровна сказывала, что по делам в Тверь ездил с господином Головниным, — ответила Лиза, заплетая косы. На мать она смотреть опасалась, боясь, что та прочитает в ее глазах радость от подобного поведения графа. — А потом — выезжать он любит… и нынче дни покойные, не кружит — не ворожит вьюгой. А коли не на прогулке, так в курительной или у себя…
— Коли б слушала меня, давно выманили бы зверя из логова, — раздражительно заметила Софья Петровна. — У тебя нынче все возможности получить то, что нам нужно.
И снова говорила о том, как следовало бы вести себя с мужчиной, коего привлечь желательно.
— Есть случаи, когда можно и позабыть о том, что в голову вкладывалось с младенчества, — шептала убедительно мадам Вдовина, когда отбирала у Лизы гребень и сама принималась разбирать ее пряди, прежде чем заплести в косу. — Знаю, что твердили тебе иное, что грозили с ранних лет всеми мыслимыми карами. Но, Лизхен… ты же сама все понимаешь, meine M"adchen[56]… Только в твоих руках ныне наше будущее, только в твоих!
Но как можно было быть любезной с тем, кто даже не желает идти подле тебя? Кто с иронией встречает каждую твое слово или вовсе делает вид, что тебя нет? Как можно было даже думать о легком кокетстве, на котором настаивала мадам Вдовина, когда эти темные глаза так холодны?
— Кррра! Кррра! — раздалось, как показалось Лизе, прямо над ее головой. И перед глазами возникло снежное поле и вороны, преследующие ее и жаждущие ее крови. Девушке даже почудилось, будто они уже настигли ее, вцепились в ткань ее шляпки и тянут ту вверх, душа ее лентами, цепляясь когтями в пряди волос. Страх захлестнул с головой, приказал спасаться бегством, но ускорить шаг так и не вышло. Лиза рванулась вперед и, споткнувшись о взрытый полозьями саней твердый снег, упала на колени, больно ударившись ладонями о разъезженное полотно дороги.
— Барышня! — ахнула позади Ирина, ускоряя шаг, чтобы помочь ей подняться, но гораздо быстрее рядом оказался Дмитриевский.
Краснея от собственной неловкости, Лиза краем глаза заметила, как тот опустился подле нее на колено, но повернуться к нему не достало сил, настолько ей было не по себе от стыда.
— Лизавета Петровна, — Александр коснулся рукава ее пальто, желая, чтобы она взглянула на него, и Лиза послушно подняла глаза. Он взял ее ладони в руки и внимательно осмотрел на предмет возможных ссадин, которые она могла получить при падении. Лиза впоследствии будет недоумевать, что послужило тем самым последним толчком, разрушившим все барьеры, так тщательно возводимые ею в последние месяцы. Или это попросту сдали нервы от неожиданной нежности и заботы, с которой Александр принялся счищать с ее ладоней снег и опавшие хвойные иглы.
— Вы сильно ушиблись? — спросил Дмитриевский, еще не видя покатившихся по щекам Лизы слез, пытаясь понять, отчего она молчит. И невольно
Не в силах говорить, Лиза энергично закивала, показывая, что она в полном здравии. Захотелось вдруг уткнуться в это широкое плечо, спрятаться от ворон, чей громкий крик и хлопанье крыльев доносились откуда-то сверху. И она снова испуганно сжалась от этих звуков, посмотрела на графа взглядом насмерть перепуганного ребенка, заставляя его на какой-то короткий миг вернуться на несколько лет назад.
— Вас напугали вороны? — догадался Александр.
Лиза подумала, что он сейчас улыбнется своей привычной насмешливой улыбкой. Мол, по летам ли ей бояться этих черных птиц, вечных соперниц воробьев в усадебных парках в борьбе за скудные крохи зимой? Но Дмитриевский только взглянул на небо, а потом помог ей подняться со снега, убеждая мягко, словно ребенка, что бояться не стоит, что птицы уже давно улетели на другой конец парка. А она от необычных для нее ноток в его голосе почему-то разрыдалась еще сильнее.
Тогда Александр оглушительно свистнул, вынуждая кучера, правившего санями, остановиться. Лиза даже на миг перестала плакать, удивленная этим простонародным свистом. А потом он легко подхватил ее на руки и в несколько шагов донес до саней, отдавая в заботливые руки Пульхерии Александровны, принявшейся тут же хлопотать над рыдающей Лизой.
— Она упала на дороге. Испугалась вороньего крика, судя по всему, — коротко объяснял Александр, идя подле саней, пока те не набрали по его приказу ход, торопясь к усадебному дому. — Что и послужило причиной подобной crise de nerfs[57].
— Вороний крик! — неподобающе своему возрасту фыркнула Пульхерия Александровна. — У бедняжки столько всего стряслось в последние дни, что даже мужчине тягостно перенести. Ты знаешь, Alexandre, мы оба слышали рассказ мадам Вдовиной…
«Нет! — хотелось возразить Лизе. — Вы не правы. У меня не бывает истерик. Никогда. Потому что благородной девице не пристало выказывать свой нрав или душевное состояние. Никогда и никому. Так меня воспитывали — никогда и никому!» Но она не сказала ни слова, не сумев побороть все еще душившие ее слезы. Так и плакала беззвучно, не в силах остановиться. И когда лакей принес ее в покои, и когда Ирина суетилась вокруг, а мадам Вдовина из соседней комнаты отдавала резкие приказы, горячась от своей обездвиженности. Странно, но от слез легче отчего-то не становилось, лишь веки тяжелели, пока не закрылись совсем под воздействием лаудановых капель.
— Я так не могу, — произнесла Лиза позднее, когда одетая к ужину готовилась выйти из покоев.
Софья Петровна жестом приказала Ирине выйти вон, а после, когда горничная подчинилась этому немому приказу, так же властно поманила к себе дочь. Только Лиза так и осталась стоять посреди комнаты, на том самом месте, где ее одевала Ирина.
— Чего именно вы не можете, ma ch`ere? — вспылила вдруг мадам Вдовина. — А ночевать в грязных меблированных комнатах с клопами и тараканами, да хмельными и буйными соседями за стеной можете? А есть жесткий хлеб из ржи и трав? Может вы, ma ch`ere, пойдете в шляпницы или помощницы модистки? Потому что знакомцев, что в дом приживалкой бы взяли, у вас не имеется! Что вы не можете, Лизхен? Отставьте Sentimentalit"at[58]! Она не с руки тем несчастным, к коим мы с вами относимся.